Всё слишком далеко зашло - Джесс Уолтер

– Не хотелось бы становиться убийцей, – сказал Брайан. – Дожил ведь до седых волос, никого не прикончив. Было бы обидно все так просрать.

Он рассказал Киннику, что они с Джоани съездили на весеннюю ярмарку в Тонаскет, купили там мыло и пару хороших ремней у Шефа-Джефа и заодно посвятили его в подробности произошедшего, и тогда Джеф предложил им трип за его счет. Джоани идея пришлась по душе, а вот самого Брайана уговорить не удалось.

– А может, нам с тобой как-нибудь попробовать что-то галлюциногенное? – спросил Кинник.

– По-моему, нам уже хватит, – ответил Брайан.

Прокурор сообщил Киннику, что судебный процесс над Дином Баррисом начнется, скорее всего, не раньше чем через год. Тот нанял какого-то «специалиста по конституционному праву» из Мичигана, который собирался оспаривать все аспекты дела – взять только его малореалистичную теорию о том, что у штата вообще нет полномочий судить Барриса за использование своего права на ношение оружия, гарантированного Второй поправкой, – и утверждал, что Дин фактически действовал в порядке самообороны, убив Шейна – человека, который самолично попросил Барриса забрать его заблудшую жену с фестиваля техно-музыки посреди леса, а потом вышел из себя и набросился на него. Адвокат Дина даже хотел допросить Бетани по поводу Дага и ее наркотического прошлого.

– Но ему ведь не поверят, да? – спросил Кинник. – Если он обвинит жертву?

– О, нет, я сильно сомневаюсь, – сказал прокурор. Он объяснил, что Бобби предъявили обвинения в соучастии в убийстве, надеясь, что он даст показания против Дина. – Но, знаете, в глубинке, с их местными порядками, – добавил прокурор, – никогда не угадаешь.

На фото с предварительного слушания, которое Кинник снова и снова рассматривал на своем новом айфоне, Баррис выглядел исхудавшим и бледным, а рукав его пиджака был заколот на плече – все, что осталось от его правой руки ниже локтя, ампутировали.

Самым трудным для Кинника оказалось снова привыкнуть к мобильному телефону. Он будто завел себе назойливого соседа, который бесконечно подсовывает страшные новости, – карманный дозатор тревоги и тлеющего страха. Конечно, он был рад возможности звонить и писать Бетани в любое время, но телефон превратился в неумолкающий передатчик жутких известий со всей страны, со всей перегретой, перенаселенной планеты. Технологии, по его ощущениям, наконец добились того, чтобы сжать земной шар настолько, что каждая новость казалась опасной лично для него, каждая война – угрозой его семье, каждый пожар, ураган и тающий ледник – катастрофой на соседней улице; море уже кипело вокруг, а всякий циничный политический ход или судебная уловка были частями одной и той же прогнившей системы – и при этом полстраны по какой-то причине смотрели на все с точностью до наоборот. Он пробовал не читать новости в телефоне, но после стольких лет затворничества это оказалось невозможным – все равно что семь лет бросать пить, а потом найти в кармане личного круглосуточного бармена. Держа при себе этого маленького предвестника рока, Кинник постоянно вспоминал об отрезвляющем откровении о вечной природе жестокости, которое пришло к нему накануне.

Похороны Шейна были невыносимо печальными. Их решили провести недалеко от дома его семьи в Салеме. Родители хотели, чтобы сына похоронили рядом с братом, умершим от передозировки после двух командировок в Афганистан. У Бетани не было денег на достойные похороны, и спорить она не стала. Во время отпевания родители Шейна и две его сестры даже не смотрели на Бетани, и та подозревала, что они винят ее в его смерти, винят за то, что она сбежала. Иногда, как-то призналась она отцу, ей и самой казалось, что виновата именно она. («Ты же понимаешь, что это не так», – сказал тогда Кинник.) До похорон Бетани выглядела совсем разбитой, но, получив ледяной прием от семьи мужа, будто собралась и сосредоточилась на том, чтобы поддержать детей. Сдержанная Лия иногда срывалась на слезы, но быстро брала себя в руки и шарахалась от рук, в утешении ложащихся ей на плечо, – и даже от Тормоза Дага, который неожиданно для всех появился на похоронах и пообещал принимать больше участия в жизни Лии. Ашер плакал меньше сестры и радовался, когда мать обнимала его. У него накопилась тысяча вопросов к деду: правда ли, что гробы потом выкапывают и используют снова? А вдруг кого-нибудь случайно похоронят заживо? И что будет, когда места на кладбищах совсем закончатся?

Но еще долго после похорон Ашер мучился кошмарами, ему снился его бледный, призрачный отец, зовущий его по имени, чудища и злодеи, гонящиеся за ним по лесу. Он все спрашивал Кинника, что именно произошло в тот день, и говорил, что никогда не поймет, почему папу просто взял и застрелил его друг. И почему вообще с людьми должны случаться плохие вещи.

Бетани сказала ему, что не должны, что плохие вещи происходят далеко не всегда и Ашер сам увидит, что большую часть времени все идет нормально. Но когда наступают тяжелые дни, как сейчас… «Вот тогда нам нужно быть сильными. И заботиться друг о друге». Ашер пообещал, что будет стараться.

Присутствуя при этом разговоре в доме в западном районе Спокана, который Кинник снял для себя, Бетани и детей, Рис подумал, что его дочь, возможно, лучшая мать, какую он только встречал.

На какое-то время Лия закрылась в своем защитном коконе, как и боялась Бетани, хмурилась, держалась особняком. Она продолжала переписываться по имейлу с Дэвидом-младшим – с полного одобрения Бетани, которая надеялась, что раз они прошли через все это вместе, то общение с Дэви поможет Лии осмыслить произошедшее. Она даже согласилась подарить дочери на четырнадцатилетие мобильный телефон. В романтическом плане между Лией и Дэви, который все же уговорил родителей отказаться от конверсионной терапии, все поутихло. Они с Лией решили отложить помолвку, и Дэви взял академический отпуск на год, чтобы «разобраться в себе».

По словам Лии, пастор Галлен был глубоко потрясен случившимся, но все же не собирался окончательно рвать связи с Армией Вечного Света. Более того, шумиха вокруг событий только подогрела интерес к церкви, прихожан стало больше, а письма от желающих попасть в Бастион начали приходить со всей страны.

Лия отказалась ходить на семейную терапию с мамой и братом. «Он мне не был отцом, – сказала она, – это ваши траблы». Последняя фраза прозвучала особенно странно – всего за пару недель в государственной школе Лия словно заразилась новой манерой