Всё слишком далеко зашло - Джесс Уолтер

…И именно он всплыл в памяти сейчас, в ту самую секунду, когда Шейн бросился на Дина Барриса…

С ними учится один недотепа по прозвищу Скелет (он толстяк – первая проба школьной иронии). Однажды теплым весенним днем, пока Скелет ждет маму на парковке школы, к нему пристают парни из волейбольной команды. Обступают и принимаются толкать по очереди, словно тряпичный мячик для футбэга. Что ты сегодня ел, Скелет? Все подряд? Любишь жрать члены, Скелет? Или только яйца? Детсадовский юмор ниже пояса – нет никого безжалостнее старшеклассников-волейболистов с низко надвинутыми козырьками кепок и жевательным табаком за щекой, этой особой касты популярных мудаков. Много лет спустя, когда Шейн слушает о беспределе «элиты» и ее остервенелых попытках вертеть жизнями простых американцев, он порой представляет себе именно тех волейболистов, самодовольных придурков из мест вроде Форест-Лейка, уверенных, что они лучше всех.

Но в тот день в школе не находится никого настолько недалекого, чтобы встать между королями-задирами и их жертвой, рискуя попасть под удар. Поэтому, пока они издеваются над Скелетом, все либо отводят глаза, либо стараются ретироваться, Шейн же разглядывает носки своих «адидасов». И вдруг один из тех Вечно Лыбящихся Христиан, которых он видел на пикнике «Янг Лайф», маленький, щуплый старшеклассник в красном поло – кажется, его даже зовут Кристианом, – встает между Скелетом и бейсболистами.

– Что с вами не так? – отчитывает он их. – Вам нравится унижать людей?

Ну и все. Как и следовало ожидать, бейсболисты переключаются со Скелета на Кристиана, начинают высмеивать его ботанский прикид, называть педиком, однако Шейна поражает, что Кристиан ни капли не пугается. Конечно, в тот день ничего не меняется, жизнь продолжает течь своим чередом, это всего лишь одна из миллиона ежедневных стычек между школьной «элитой» и «лузерами»…

Но двенадцать лет спустя, когда Шейн Коллинз, отбывавший испытательный срок за хранение, разрыдался на собрании Анонимных наркоманов в подвале церкви в Салеме, штат Орегон, он вдруг ощутил, как Господь входит в его душу: грудь будто раскрылась, руки и ноги начало покалывать – и в памяти всплыл отважный Кристиан или как его там звали…

Нет – еще страннее! Шарлтон – точно, Шарлтон!

Он помнил, как подумал тогда: вот на что способен Бог. Он может прогнать страх. Он может наполнить тебя так же, как наполнил того долговязого очкарика в красном поло, дав ему силу встать против демонической орды бейсболистов, против хулиганов и «элиты»…

Таким христианином, таким Шарлтоном хотел быть Шейн – человеком, который побеждает страх, а не становится его рабом…

И вот, пока его жена беспомощно размахивала кулаками, а Дин Баррис тащил ее к своему пикапу, а его побитый, никчемный тесть трусливо уползал прочь – ничего нового, – Шейн быстро обернулся, надеясь, что дети на него не смотрят, – Господи, только бы Ашер не смотрел, – но если смотрел, Шейн даже хотел, чтобы сын увидел, как его отец встает против хулиганов и бейсболистов этого мира, против демонических орд из самого ада. И, может быть, кто знает, никогда не поздно стать лучше, стать Шарлтоном. И если возможно пробудиться однажды, то можно и еще… еще раз, поэтому Шейн крикнул: «Эй!» – и со всей силы замахнулся на Дина Барриса.

Он не попал по цели – по нескольким его подбородкам, – но кулак с глухим звуком впечатался в толстую шею – да, подумал Шейн, теперь все правильно, все хорошо, бесконечный страх превратился в борьбу за тех, кого он любит, – и он вновь ударил Барриса, на этот раз задев щеку и нос, и вновь заорал:

– Отпусти мою жену!

И это сработало: Дин, перекошенный от ярости, наконец разжал руку, выпустив волосы Бетани, швырнул ее на землю, резко вскинул пистолет и выстрелил Шейну Коллинзу прямо в лоб.

* * *

Жестокость всегда проистекает из бессердечия и слабости. Это сказал Сенека. А еще он сказал: причина страха – незнание. Кинник всегда считал эти изречения истинными, но теперь, валяясь на земле и истекая кровью, он наблюдал, как Дин Баррис стоит над телом его мертвого зятя, и думал: а не был ли Сенека слегка наивен, веря, что у зла есть корни? Может, жестокость и ее верный спутник, страх, существуют сами по себе – первобытные и вечные силы, столь же неотвратимые, как гравитация.

– Иисусе, Дин! – Козлиная Бородка Бобби заговорил первым, когда в воздухе еще звенело эхо выстрела. – Ты что, блядь, наделал?!

И тут раздался голос Бетани – крик, мольба, плач:

– Шейн? Шейн? Шейн!

Она поползла к мужу, рухнувшему навзничь с запрокинутой головой и неестественно подогнутыми ногами. Захлебываясь от рыданий, она попыталась прижать к себе его безжизненное тело.

А на земле в это время полз в противоположную сторону Кинник.

– Дин! – повторил Бобби. – Какого хрена! И что нам теперь делать?

Какая же чушь, подумал Кинник, этот его «Атлас мудрости». Вот она, черта жизни, и каким же все оказалось мимолетным, жестоким и бессмысленным, мудрость… пустое, зря только целый дом забит книгами. Он поднял взгляд на Дина Барриса, стоявшего посреди гравийной дорожки, – тот тяжело дышал, пистолет бессильно повис в его огромной руке, в то время как всего в нескольких шагах Бетани обнимала мертвого Шейна и рыдала.

– Он на меня напал, – без выражения сказал Дин. Потом сделал глубокий вдох, выдохнул и повернулся к Бобби: – Что ж, надо бы все тут прибрать. – Голос его был ледяным.

– Нет. – Бобби покачал головой. – Нихрена, Дин. – Он развел руками, словно говоря: я тебе помогать не буду… но и мешать тоже не стану.

Кинник уже почти добрался до цели – пневматической винтовки, перекатился на спину и взял ее в руки. Надо бы все тут прибрать, сказал Баррис. И тогда Рис вспомнил совет Чака. Если на противнике бронежилет, целься в передний карман. Сморгнув стоявшие в глазах слезы, он упер воздушку в плечо, снял ее с предохранителя и, лежа на земле, нацелился на левый передний карман Барриса (воздушку Кинник на всякий случай всегда держал заряженной и накачанной минимум десять раз), и когда Баррис отвернулся от своего подельника с козлиной бородкой, Кинник нажал на спусковой крючок, и с приятным «пффф» пулька пролетела двадцать пять футов и угодила не в левый карман брюк, не в правый, а аккурат между ними – прямо, как сказал бы Чак, в причиндал.

Конечно, как ни качай насос, пулька все равно не