Всё слишком далеко зашло - Джесс Уолтер

– Я имел в виду, что он и так уже все понял, – сказал Шейн. – Честно, я ценю твою помощь. Но ты можешь ехать. Дальше я сам разберусь.

– Сам? – Дин ткнул рукояткой пистолета в сторону Кинника: – Твой ублюдок-тесть угробил мне жизнь, притащил копа ко мне в церковь, расстрелял мою машину – и ты думаешь, что справишься сам?

У Кинника, лежащего на земле, все плыло перед глазами от боли. Он перекатился на живот и смог встать на четвереньки. Но следующий удар он не заметил – ботинок Дина со свистом вмазал ему по лицу, и голова запрокинулась назад. Из носа и рта на гравий брызнула кровь, и он снова рухнул на спину.

– Не трогай его!

Растянувшись на земле и захлебываясь кровью, Кинник обернулся через плечо и сквозь пелену увидел, как его дочь спускается по ступеням крыльца с… чем-то в руках. Он прищурился. Это что, его пневматическая винтовка? Его палочка-выручалочка от енотов – должно быть, дочь нашла ее на чердаке, когда отводила туда детей. Бетани уперла приклад в плечо и следила за Баррисом в прицел, будто стрелять из винтовки ей было не впервой. Кинник гадал – когда? С кем? Может, с Шейном? Еще одно отцовское упущение: он ведь так и не научил дочь обращаться с оружием. Конечно, пневматика вряд ли даже кожу пробьет, не то что остановит психа в бронежилете. Но, несмотря на страх, Рис не мог не гордиться решимостью Бетани. Черт, а вдруг сработает и Дин хоть на секунду поверит, что на него действительно наставили двадцать второй калибр.

– Бетани… – голос Шейна прозвучал предостерегающе. – Не надо…

Он протянул руку, но она прошла мимо с винтовкой, целясь прямо в лицо Баррису.

Неожиданная смена ролей грозила окончательно вывести Дина из себя.

– Шейн, приструни свою шлюху, или я сам это сделаю!

Шейн шагнул ближе к Бетани:

– Бет. Давай успокоимся…

– Погоди. Это что, пневматика? – перебил его Баррис. Он прищурился, глядя на Бетани. Потом опять повернул голову к притихшему Бобби Козлиной Бородке: – Ты это видишь, Бобби? У шлюхи пневматика. Может, глаз мне выбьет.

Бобби промолчал.

– Беф, – Кинник снова перевернулся на живот и пополз к дочери. – Повалуфта.

– Мы почти закончили с твоим папашей, сестра Бетани, – сказал Баррис. – Но если хочешь, могу заняться и твоим милым личиком. – Он сделал к ней шаг. – Или, если угодно, могу засунуть этот ствол тебе в…

– Хватит! – крикнула Бетани, и по щекам у нее потекли слезы. – Просто хватит! Убирайтесь отсюда. Сейчас же! – Она посмотрела на мужа: – Шейн. Пожалуйста. – Голос у нее дрогнул. – Они его убьют. И они пугают детей.

Тут Дин прыгнул вперед, вырвал у нее оружие из рук и отбросил в сторону. Винтовка с глухим стуком ударилась о землю. Бетани попыталась выставить руки, остановить его, но Баррис схватил ее за запястье и, вывернув его, швырнул дочь Кинника на землю.

– Дин… – Шейн кинулся к ним.

Кинник тоже пополз ей на помощь.

Но Баррис схватил Бетани за волосы и потащил к своему пикапу.

– Лживой шлюхе пора преподать урок.

– Дин! – заорал Шейн. – Отпусти ее!

Бетани пыталась отбиваться вслепую и даже попала Баррису по руке, но тот продолжал тащить ее по гравию, поднимая пыль.

– Дин… – снова взмолился Шейн.

Бетани замахнулась на Барриса еще раз, и тогда Дин наклонился и саданул ее прикладом по уху, приподняв за волосы другой рукой.

– Кто-то должен проучить… эту суку…

– Дин! – снова крикнул Шейн. – Хватит! – И бросился за ними вдогонку.

Что случилось с Шейном

Шейну часто снился один и тот же кошмар. Рассвет. Он стоит возле их старого дома в Грантс-Пассе в шлепанцах (почему-то всегда в шлепанцах), оглядывает улицу и вдруг слышит жужжание – на горизонте сгущается тьма, и облако демонической саранчи из Откровения летит на него, напоминая множество боевых вертолетов (шум от крыльев ее… как стук от колесниц… хвосты, как у скорпионов), и орды безликих солдат из самого ада (…и волосы у ней – как волосы у женщин…) начинают двигаться по дороге, выволакивая их соседей из домов (…чтобы умертвить третью часть людей…), и в этом сне он может лишь стоять, приросший к земле, и смотреть, как они надвигаются, и корить себя, что он плохо подготовился: не построил бункер, не увез семью в горы, не повесил на дверь засов понадежнее – хоть что-нибудь. Понимая, что жена и дети дома и он не способен остановить то, что грядет…

Как давно, спрашивал он себя, он живет в страхе? В страхе, что с его семьей случится что-то ужасное? А с его страной? Как давно он подозревает, что ужасное уже происходит?

Нет – он знал, что такое страх.

Но это… было нечто другое – сиюсекундное, первобытное, физическое. В его теле запустились механизмы, о которых он и подумать не успел: миндалевидное тело послало импульс в гипоталамус – бей или беги, гипофиз выпустил в кровь гормоны, нервная система заставила надпочечники выделить адреналин, кортизол повысил пульс и давление, поры сузились, легкие вспыхнули огнем, зрачки расширились, во рту пересохло, включилось туннельное зрение – и разгневанный Шейн понесся к человеку, которого считал другом, который, как он верил, должен был защитить его семью. Только он подумал, что, может, придется убить его – этого человека, тащившего за волосы женщину, которую он любит, как вдруг…

Внезапное видение из прошлого прервало поток этой животной ярости.

Не более чем вспышка синапса где-то на периферии нервной сети – доля миллисекунды в процессе мыслительной деятельности, день, навсегда врезавшийся ему в память, – и вот, пока Дин Баррис волочил его отчаянно сопротивляющуюся жену за волосы по пыльной дороге, именно это воспоминание без спроса всплыло в голове Шейна.

Предпоследний год старшей школы. Первые усы. Горячая штучка Шэрон Белл зовет его в «Янг Лайф»[52]. (Ты хотела сказать: «Хернянг Лайф?») Но у Шэрон такая попка, что за ней хоть на Северный полюс, хоть в церковь, и Шейн идет на их дурацкий пикник и знакомится с кучкой пресных, вечно лыбящихся молодых христиан, социально бесполезных, настолько тухлых, что даже его собственная тухлая компания рядом с ними кажется нормальной. (А Шейн – гик по тачкам, моторный маньяк, все время торчит на парковке, меряясь шинами, колонками, лошадиными силами.) Но, несмотря на божественный зад Шэрон Белл, религиозный пыл в тот день к Шейну так и не прилипает – должно было минуть еще двенадцать лет, многие из которых он провел в бессмысленной злобе на