Мир глазами Тамы - Кэтрин Чиджи

class="p1">Марни прибежала, как только услышала, что он вернулся. Она сняла свое длинное свободное платье, но осталась в костюме для сцены, чтобы порадовать Роба, и обняла его за шею, и поцеловала в щеку.

– Ты победил! – сказала она. – Я так тобой горжусь! Можно посмотреть еще раз? – И она потянулась к топору.

«Убирайся отсюда, убирайся, убирайся», – запели призраки моих братьев.

Роб захлопнул входную дверь, толкнул Марни, и она упала в гостиную. Я должен был налететь на него, должен был втиснуться в малюсенький зазор между ними. Я должен был попытаться поймать Марни, попытаться хотя бы смягчить ее падение. Я должен был все это сделать. Но вместо этого я полетел к дивану. Полетел к каминной полке. Полетел к журнальному столику, где лежал телефон Марни. Подписчики до сих пор обсуждали наше выступление. «Убирайся, убирайся, убирайся».

– Роб, пожалуйста, я не… – начала Марни, но Роб схватил ее за костюм и рывком поставил на ноги. На плече лопнул шов.

– Кого ты вообще хотела изобразить? – сказал Роб. – Потому что вид у тебя был, как у шлюхи.

– Девушку-ковбоя, – голос Марни дрожал. – Мы были девушками-ковбоями.

Я крался к черной коробочке на книжных полках в углу комнаты.

– Да, точно, – сказал он. – У девушек-ковбоев всегда дойки на виду. Как у коров. – Он засмеялся, пошатнулся. Снова схватился за костюм Марни, чтобы не упасть, и порвал его на талии. – Я даже вас сперва не узнал на сцене. Не понял, что это вы. Волосы дыбом, сиськи наружу. Что, думаю, за шлюхи? А потом дошло, что там моя жена. И ее сиськи видят не только местные, ей захотелось, чтобы весь гребаный мир на них посмотрел.

Я подкрался ближе к черной коробочке.

– Это Анжи с мамой придумали такие платья, – торопливо заговорила Марни. – Я просила маму не делать такой короткий подол. И такой глубокий вырез. Я пыталась, Роб, правда пыталась… – Кончики ее пальцев легли ему на грудь, словно она могла его оттолкнуть, но он был пьян, очень пьян и очень силен.

– Они тебе пистолет к голове не приставляли. – Он сбросил ее руку. – Но кому-то придется.

– Ты пугаешь меня, Роб. Не говори так.

Призраки братьев сидели на каминной полке и пели изо всех сил, и в маленьком замкнутом пространстве их голоса звучали громче, чем голоса целой стаи. «Оставь ее, оставь ее, вернись к своей родне, убирайся». Я нажал кнопочку на черной коробке. Включил Глаз.

Роб размахивал Золотым топором перед лицом Марни.

– Знаешь, что теперь значит эта штука?

Марни покачала головой.

– Ничего. Она – ноль. Ее запросто можно в яму с трупами выбросить. – Он снова качнулся.

На экране телефона Марни стали появляться лица. Лица подписчиков. И все они беспрерывно что-то писали.

– Это не так, Роб! Ты победил, победил, ты добился своего…

Он впечатал ее в стенку и взревел, как зверь, а весь дом задрожал, будто вот-вот рухнет. Будто прогнившая древесина больше не может держаться. Марни прикрыла голову руками.

– Я хотела кое-что тебе сказать. Думаю, я беременна.

– Ну да, – сказал Роб. – Как вовремя.

Помнится, одна женщина в его детективном сериале сообщила преступнику, что ждет от него ребенка, но тот узнал, что это – ложь, грязная ложь, которая не прошла ей даром.

Роб замолчал. Потоптался на месте. Из угла с книжных полок смотрел Глаз, а лица на телефоне множились. Призраки моих братьев затаили дыхание.

Я взъерошил перья. Открыл клюв.

– Кого ты вообще хотела изобразить? – сказал я.

Роб снова взревел и швырнул в меня Золотым топором.

– Долбаная птица! – заорал он, когда я отскочил в сторону. – Все стало дерьмово, когда ты притащила в дом эту тварь.

Он понятия не имел, что Глаз включен и работает. Понятия не имел, что все его видят. Он бросился ко мне, схватил за шею, но я вывернулся, и в руках у него осталась лишь моя бандана. Этот квадратный кусочек ткани взбесил его еще больше, он схватил лежавший у камина угольный совок и попытался прибить меня им.

– Кто вообще наряжает гребаных сорок? – Удар. – Это же дикое животное. – Удар. – И настоящее, блин, проклятие. – Удар. – От него одни несчастья. – Удар. Трещины на журнальном столике. Трещины на половицах. Трещины в стенах.

– Не тронь его, Роб, пожалуйста, пожалуйста, – взмолилась Марни тихо, почти шепотом. – Хоть о деньгах подумай.

– В жопу деньги. – Удар.

Марни попыталась остановить мужа; пару раз ей удалось даже поймать край угольного совка, но Роб вырвал его и продолжил буйствовать.

– Я из него лепешку сделаю, – брызжа слюной, невнятно орал он. – Удар. – Расплющу самодовольного говнюка. – Удар.

Призраки моих братьев подскакивали при каждом ударе – серые облачка, они поднимались над каминной полкой, опускались на нее снова и пели: «Почему ты не улетаешь? Почему ты не улетаешь, не улетаешь, не улетаешь?»

Я вспорхнул на карниз, где Роб не мог до меня дотянуться, и тогда он переключился на Марни, разорвал ее костюм, и его кулаки обрушивались прямо на мягкое тело. Из носа у Марни пошла кровь, и изо рта тоже, и я помню, как она кричала: «Тама! Тама!», и знал, что она просит, чтобы я ее спас, молит меня об этом, но я был слишком мал; куда мне тягаться с Робом, с его ручищами лесоруба, в жилах которых бурлила кровь недавней победы. Поэтому я смотрел сверху, словно с ветки дерева, как его ладони сомкнулись вокруг шеи Марни, ее прелестной шеи, заставив все слова застрять в горле. Когда Роб отпустил жену, она упала на пол, из носа у нее шла кровь, и изо рта тоже, и она лежала в своем разорванном платье, будто красивая мертвая женщина из детективного сериала. Тогда Роб стал бить ее ногами по ребрам, а она сжалась в тугой клубок, как птенец в яйце, и звала меня.

А у меня был только голос.

– Ваши права и техпаспорт, сэр, – сказал я, но ничего не изменилось. – Пожалуйста, сэр, отойдите от машины. Пожалуйста, сэр, откройте багажник. Откройте багажник. Откройте багажник.

– Заткнись! – закричал Роб, не переставая пинать Марни, и я знал, что она скоро сломается, непременно сломается.

«Почему ты не улетаешь?» – пели призраки братьев так, будто от этого зависела их жизнь.

– Подозреваемый пешком движется на восток, – сказал я. – Не приближаться. Прием.

– Блин, да заткнись ты! – снова заорал он. Марни не шевелилась, и он толкнул ее носком ботинка. – От себя нечего сказать? – пробормотал он.

– Белый мужчина около тридцати пяти лет, – сказал я. – Вооружен и опасен. Прием.

Я посмотрел на Роба правым глазом, посмотрел левым глазом. Переместился на