Мир глазами Тамы - Кэтрин Чиджи

Я сунул голову в клетку. Она казалась ловушкой. Не было ни зеркала, ни кусочков жира, ни подсадной птицы, зазывавшей на смерть собственную родню, только Марни, моя Марни, которая поглаживала меня по спине и уговаривала самым ласковым голосом. Но это казалось ловушкой.

– Это – переноска Снежка, – сказала Марни, – нашего старого белого кота. Ты же умеешь быть как кот, Тама, правда? Мяу. Мяу. – Она махнула непострадавшей рукой, стараясь подтолкнуть меня внутрь. Я отступил на несколько шагов. – Ну ладно. Ладно. Оставлю ее тут, чтобы ты мог попривыкнуть, хорошо? Но потом нам действительно придется ехать.

Она принялась укладывать одежду в чемодан, то и дело останавливаясь на несколько секунд, чтобы отдышаться. Кончики пальцев скользили вдоль ушибленных ребер.

Это казалось ловушкой.

Когда Марни отвернулась, я улизнул из комнаты.

Я понятия не имел, что буду делать, но знал: надо найти Роба.

Пролезая в кошачью дверь, я ничего не сказал.

Я летел над выгонами, над пыльными овцами, которые щипали последнюю траву, над старым водяным каналом золотодобытчиков, хотя в наши дни золота уже не было. Лесозащитные полосы перешептывались, вздыхали, а впереди, высоко на склоне холма шелестели сладко пахнущие сосны, где мать грела меня еще в яйце, рассказывая о палящем солнце и пронизывающем ветре, чтобы я понял, как все заведено в дикой природе.

Роб стоял в стригальне у точильного станка и вострил свой тренировочный топор. Искры вспыхивали и опадали яркими семенами, пело свою пронзительную песню лезвие. Роб большим пальцем попробовал его на остроту и доковылял до продавленного дивана, опустился на него, окруженный вылезшей наружу набивкой. В зубах у него горела сигарета, а в руках был точильный камень. Роб стал водить им по лезвию резкими, свирепыми движениями, блестящая стальная пыль оседала на его одежде, посверкивала на коже, будто всегда там была, и казалось, точило наверняка соскользнет и Роб поранится. Но он положил топор на ладонь и убрал последние зазубринки. Вжик, вжик, вжик.

Он меня не видел. Во тьме я сливался с лунным светом и тенями.

У его ног лежала бутылка, и он прервался, чтобы прикончить остававшуюся в ней коричневую, будто жженую, жижу.

– Блин, – пробормотал он, когда понял, что выронил сигарету, попытался прикурить другую, но огонек все умирал на холодном сквозняке из открытой двери, и Робу пришлось повернуться к ней спиной. Он выдохнул большой клуб дыма. Потом встал, замахнулся топором и вонзил его в диван. Старая обивка заскрипела, когда Роб дернул топор на себя.

– Сука, – сказал он. – Сука тупая.

Я не сказал ничего. Ни слова.

У стены громоздились коробки, все с игрушечными Тамами. Веки Роба опустились на секунду или две, потом он припал к пустой бутылке в надежде сделать глоток, а потом швырнул ее в стенку.

– Сука, – снова сказал он, ударяя топором по дивану. – Сука. Сука. Сука. – Хрясь. Хрясь. Хрясь. Лезвие застряло в подлокотнике. Я продолжал молчать. Ни словечка, ни словечка. Роб присосался к сигарете, выдернул топор из подлокотника и вскинул на плечо – точно так же он носил ружье, когда ходил в сосняк отстреливать вредителей, точно так же преступники по телевизору носят свои ружья, и мечи, и тяжелые стальные прутья. «Он убьет ее, – тревожно застрекотал рядом призрак матери, – и убьет тебя», да только ноги не держали Роба, и он рухнул на диван. Миг – и глаза его закрылись, сигарета вывалилась изо рта, и это могло его убить. Сигарета упала на раскуроченную обивку дивана. На совершенно высохшую раскуроченную обивку дивана.

Ни слова.

Другие птицы знают, как строить гнезда, а я знал, как разводить огонь. Сосновые шишки, бумага, щепочки на растопку, все это крест-накрест, шалашиком, и чтобы оставался доступ для воздуха. До чего ж я умный мальчик. До чего ж умная мысль.

Я подкрался к коробке с игрушечными Тамами, вспорол скотч, как это не раз делали у меня на глазах Марни и Роб. Ни слова. Сигарета на диване горела, как отцовский глаз. «Быстро, быстро», – сказал призрак матери, поэтому я стал вытаскивать полоски упаковочной бумаги и укладывать их на тлеющий диван. В затянутых паутиной углах стригальни нашлись сухие листья и соломинки, я отправил их туда же. Крест-накрест, шалашиком. Ветерок из открытой двери довершил остальное, запустив свои воздушные пальцы во все зазоры. Поглаживая крошечные язычки пламени. Заставляя их взметнуться вокруг Роба огненным гнездом, красным, как мои глаза, красным, как кровь дьявола, но Роб не проснулся. Пламя было куда жарче, чем в нашем камине. И куда громче. Все кругом трещало и обваливалось. Все рушилось. А я стоял в дверях, смотрел, и мой правый глаз видел Роба на диване, а левый видел отца, опустившегося на курган камней из высохшего русла. Как отец спрыгивает на землю, где не растет трава. Приближается. Еще приближается. Он не окликнул меня, хоть я и знал, что он меня видит. Просто стал чистить перья, которые переливались в странном свете. Стригальня наполнилась дымом, он, будто густое серое руно, льнул к стропилам, и я повернулся, чтобы посмотреть на огонь обоими глазами, видеть каждый всполох, каждый язык пламени. Довольно скоро пожар добрался до коробок с игрушками, перекинулся на них, их крылья теперь пылали, и головы пылали тоже, и они начали говорить. «Доброе утро и добро пожаловать! – говорили они. – Я – Тама… Я – Тама. Я – Тама…»

Один за другим они подключались к общему хору, и я слышал, как они копируют и копируют меня, бормоча свой скудный репертуар. «Тебя так и хочется съесть… ням-ням-мям… доброе утро и добро пожаловать… пожаловать… это не смешно… Я – Тама… Тама… Тама… Мяу!»

А потом в реве огня раздался голос Роба, который изображал меня, когда я изображал его голос: «Даже не смей… даже не смей… смей… смей!..»

Когда я посмотрел назад, отец исчез, его черно-белое тело пропало в лунном свете и тенях.

Глава тридцатая

Пока Марни лежала в больнице, Анжи приходила кормить собак. Она наполняла и мое блюдечко, но я не прикасался к еде; я еще не забыл, как добывать пищу, и мог о себе позаботиться. Подбородок Со Шрамом взял на себя овец и пытался подчинить псов, но не знал команд и особого посвиста Роба, не мог подражать его голосу, поэтому псы не слушались.

От стригальни мало что осталось. Явились какие-то мужчины, тщательно осмотрели пожарище, сфотографировали сгоревшие провода, стальной каркас шерстяного пресса, подпорки, на которых держался пол. Потыкали в панели из гофрированного железа,