Мир глазами Тамы - Кэтрин Чиджи

покореженные и сплющенные. Изучили почерневшее нутро дивана. Похоже на несчастный случай, сказали они. Более благоприятной ситуации для возгорания и не придумаешь: несколько недель без дождя, старая древесина. И все кругом пропитано ланолином.

Рубашки Роба еще несколько дней висели на бельевой веревке, их не колыхало ни одно дыхание ветерка. Потом явились Барбара и Анжи в своих резиновых перчатках, посрывали рубашки и затолкали в мусорные пакеты вместе с остальными вещами Роба, которые до сих пор оставались в доме: джинсами, носками, свитерами, трусами, ботинками, пыльными сапогами, стоявшими в углу у задней двери. Вместе с расческой, зубной пастой, очками от солнца, кошельком. Вместе с десятью Золотыми топорами. Балаклавой. Сигаретами. И вынесли все это. Весь этот мусор.

– Мне звонил Джейс, – сказала Барбара. – Предлагал помощь с похоронами. Я ответила, что нам до них нет никакого дела и он может, если хочет, лично обратиться в похоронное бюро. Силы небесные, что у него в голове? Он воображает, что мы сидим и решаем, какой гимн уместнее на церемонии, «О благодать» или «Ближе, Господь, к тебе»? – Она оторвала от бесконечного рулона еще один мусорный пакет.

– Мне станет куда легче, когда он ляжет в землю, – сказала Анжи. – Или будет кремация? В таком случае полдела уже сделано.

– Его похоронят, – сказала Барбара. – На местном кладбище, рядом с родителями. Всего день подождать осталось.

– Как думаешь, Марни уедет отсюда?

– Говорит, что нет. Подозреваю, дело в этой чертовой птице.

– Следи за языком.

В ту ночь мне приснился сделанный из сосновых досок ящик размером с человека. Ящик начал трястись, трескаться, изнутри в него вонзился топор, крышка раскололась пополам – это Роб прорубал себе путь на свободу, и его руки были в огне.

Наутро я слетал к месту, где царила смерть: к кладбищу, которое видел, когда возвращался из плена домой. У подножия холма я увидел свежую яму, она была куда глубже, чем мог вырыть Помогай, достаточно глубока, чтобы удержать в себе мертвое. Я ждал в эвкалиптах, которые сбрасывали кору. С другой стороны, сразу за оградой, на горячих холмах рос утесник, его черные стручки взрывались, разбрасывая семена. Маленькие вертушки на могилах начали крутиться: что-то приближалось.

Длинная черная машина прокралась по дороге почти беззвучно и остановилась недалеко от ямы. За ней на других машинах приехали скорбящие: мужчины в неумело повязанных галстуках, женщины в лучших повседневных одеждах и жемчугах. Лесорубы пришли в форме – белые брюки, черные футболки – и на своих мощных лесорубских плечах отнесли ящик к яме. А потом я услышал это: звук крыльев, рассекающих густой горячий воздух. Я посмотрел вверх и увидел в небе множество птиц, множество сорок – моя стая, моя кровь опустилась на чахлые эвкалипты, окружив меня со всех сторон. Скорбящие тоже посмотрели вверх, лесорубы поставили ящик на перекладины, перекинутые над ямой, и Подбородок Со Шрамом сказал:

– Интересно, что бы это значило.

Я подумал, мне нужно что-то сказать, но не знал, заговорить или запеть. А потом, когда лесорубы взялись за веревки и стали опускать ящик, мой отец запрокинул голову, раскрыл клюв и начал песнь:

– Это мой сын, мой родной сын, он убил человека, который убил его мать. Ликуйте, ликуйте, радуйтесь тому, что совершило мое дитя!

И вся стая подхватила:

– Смотрите, что сделал наш сын и брат, наш бесценный родич, появившийся на свет в сосняке. Он убил того, кто убивал сорок и рубил деревья. Ликуйте, ликуйте! Человек с ружьем мертв, человек с черной, как жук, машиной мертв, человек с топором мертв.

Они пели это снова и снова, а я сидел посреди этого хора и чувствовал, как каждая нота будоражит мою кровь.

Барбара хотела пожить с Марни, когда та вернулась домой из больницы, но Марни сказала, что предпочтет остаться в одиночестве. Помню, в тот первый вечер мы с ней сидели на заднем крыльце и наблюдали, как меняет цвет небо. Выше по склону холма, там, где раньше стояла стригальня, осталось лишь пятно сажи и копоти. Я думал о случившемся в ту ночь, о том, как быстро из оброненной Робом сигареты разгорелся огонь. Волна жара. Гул огня. Языки пламени, вздымающиеся к небу. Мой отец, подлетевший поближе, чтобы посмотреть. А потом, когда он исчез, кое-кто еще тоже решил приблизиться: по холму медленно, осторожно, с трудом делая шаг за шагом, поднималась человеческая фигура. Марни, моя Марни, пришла меня искать. И стояла рядом, пока здание стригальни полыхало и рушилось.

– Думаю, надо вызвать пожарных, – сказала она. – И в скорую помощь позвонить. – Но мы просто стояли там, она и я, и смотрели, как красиво играют языки пламени. Свет от них был такой, будто мы нашли огонь, от которого зажигает свой факел Женщина-Солнце.

В тот первый вечер, когда мы сидели на крыльце, Марни сделала два снимка: мой силуэт на фоне сумерек и как я сижу на ее гипсе. Когда небо стало черным-пречерным, мы пошли в дом, где единственными напоминаниями о Робе были улики, которые я складывал под ванной, у журчащей трубы, исчезающей в земле. Сам Роб тоже исчез в земле, и останется под ней, большой белый корень, и однажды я вернусь на кладбище, наклоню голову набок и буду слушать, как глубоко-глубоко под слоем почвы питаются трупные личинки. А через некоторое время, после того как живот Марни набухнет большим яйцом, а младенчик начнет трепыхаться в мягкой темной тесноте под защитой плотной оболочки, мы станем семьей.

Марни почистила зубы в испещренной пятнами ванной, я наблюдал в зеркале, как она водит щеткой и сплевывает, водит щеткой и сплевывает, и прополаскивает рот, а Марни наблюдала, как я наблюдаю за ней, черная плесень расползалась по потолку и вокруг абажура, который походил на луну, куда набились дохлые мотыльки, черная плесень расползалась по стенам, окну, половицам, и остановить ее было невозможно.

В спальне Марни убрала с кровати думочки: думочку с овечкой из настоящей овечьей шерсти, думочку с высушенной лавандой и все атласные думочки в форме сердечек. Потом она откинула одеяло, забралась в постель, и я забрался туда тоже. По крыше начал барабанить дождь.

– Спокойной ночи, Тама, – сказала Марни.

– Спокойной ночи, Тама, – сказал я.

А потом мы уснули.

Благодарности

Я признательна за возможность использовать дневники моей покойной свекрови Берил Бекхейс, которая жила на горной овцеводческой ферме. Кроме того, бесценным источником оказались публикации Гизелы Каплан, эксперта по австралийским сорокам. За помощь в моих