Бесприютные - Барбара Кингсолвер

– Это – не то, что приходится делать каждый день, – возразил он. – Мои ученики могут игнорировать меня, но они делают это без злого умысла. Катлер коварен. Сколько бы я ни пытался свести свою лекцию к науке и рациональному мышлению, он найдет хитроумный способ втянуть меня в разговор о Дарвине.

– Ну и прекрасно. Поговорите о Дарвине.

– Поговорю когда-нибудь. С учениками, способными слушать. Однако в этом так называемом лицее одно упоминание его имени даст Катлеру повод закончить мою и начать свою лекцию. Он считает, что имеет право. Мэри, он не знает о Дарвине ничего, но ненавидит обсуждать любые методы научного поиска. Его научный бренд – это доктрина, составленная из библейских стихов и образов святых.

– Странная получается у него наука.

– Странная и зловещая. Ему не требуется никаких доказательств, чтобы заклеймить меня как колдуна. Прямо на глазах у учеников он разложит погребальный костер и сожжет меня.

– Вы описываете поведение напуганного человека. Полмира боится Дарвина, а другой половине еще только предстоит узнать о нем. Но Катлер, похоже, более конкретно боится вас. Почему?

Тэтчер вгляделся в ее лицо: открытая, доверчивая наивность и не подвергавшаяся испытанию отвага.

– Я знаю, что вы чувствуете себя в своей работе изолированной, Мэри. Однако изоляция милосерднее, чем волчье логово амбициозных мужчин, через которое приходится пробираться мне.

Вид у нее снова стал страдальческим. Тэтчер принизил ее. Как трудно говорить о мужских проблемах с женщиной!

– Простите. Я выдвинул необдуманное предположение. Вы работаете вместе с коллегами, как и я, так что знаете, каковы они, мужчины. Они боятся тех, кто может выставить их дураками, и, чтобы защитить себя, поступают так с другими.

– Не исключено. – Его слова ее не убедили.

Мэри провела всю жизнь среди нетипичных мужчин, сообразил он, и в хорошем, и в плохом смысле: проклята в браке и благословенна в научных связях.

– Вам повезло, – заметил он. – Это не предположение, а наблюдение. Такие мужчины, как Дарвин и Грей, – честные исследователи, работающие на границе нового мира. Интересно, как вы их нашли?

– Я написала им. Как раз по этой причине.

– А вот я застрял в арьергарде. Катлер – руководитель старой закалки. Такие, как он, опасаются новых взглядов, потому что боятся лишиться своих с трудом завоеванных полномочий и оказаться перед необходимостью вновь карабкаться вверх с нижней ступеньки.

– Но вы ведь не требуете от Катлера быть тем, кем он не является. Почему же нужно отказывать вам в праве снабдить инструментами познания тех, кто идет за ним?

– Его объяснения путаны и фантастичны, и ему это известно. А Дарвин объясняет географию распространения видов с изумительной простотой, не идущей ни в какое сравнение с опорами и горгульями ангельских мостов Катлера. Его странная наука – рушащийся дом. Если я научу молодые глаза наблюдательности, они увидят трещины в его конструкции вселенной.

– Полагаю, его лекционный тур продлится недолго, если он не принимает вообще ничего нового.

– А он обращается к тем, кто ничего нового и не желает.

– И кто составляет на сегодняшний день большинство человечества, – подхватила она.

– Да. Они жаждут малейших крупиц информации, которая подтвердила бы их старую привычную философию. – Тэтчер вспомнил буйство, которое видел на бостонской площади; чучело Дарвина, болтающееся на фонарном столбе; толпу, обезумевшую от страха перед перспективой утраты своих удобных старых убеждений и необходимости принять новые. Но если такова природа человека, удивлялся Тэтчер, то почему он и его приятельница так легко отказались от старых устоев? Наверное, оба они имели тактическое преимущество: воспитание в пансионе, где училась Мэри, превратило ее в пустой сосуд, а Тэтчер начинал свою жизнь в темной беззащитной семье, не знавшей никаких философских принципов, в доме, где не было ни одной книги, достойной этого названия.

– Такова природа нашего времени, – произнесла Мэри. – Опасного, как вы когда-то сказали. Мы – народ обездоленных, сожженный едва ли не дотла. А люди желают комфорта.

– Да, – кивнул он. – Они хотят быть плотно замкнутыми в безопасности своей тыквенной оболочки.

– А возмутительный мистер Гринвуд пытается выдернуть мироздание у них из-под ног, – добавила она, лукаво подмигнув ему.

– Подстрекаемый скандальной миссис Трит.

– Предоставляю вас вашим трудам, – добавила она и ушла. И Тэтчер сразу начал скучать по ней.

Картина, представшая перед ним с высоты подиума, была ужасна: скопление человеческих лиц – и ни одного представителя других биологических видов. Разве можно оказать какое-то разумное влияние на жизнь со сцены актового зала или сделать полезное заявление, находясь в подобном положении? Тэтчеру не доводилось обращаться к аудитории более многочисленной, чем хилая дюжина учеников одного класса. Здесь, как заметила Мэри, присутствовал лишь расширенный состав того же класса с вкраплением учителей, твердо намеренных пренебрегать всем, что он собирался говорить. Но подобная оценка ситуации никоим образом не способствовала успокоению нервов.

По крайней мере, эту аудиторию Тэтчер, похоже, интересовал меньше, чем пустое кресло справа от него. Он, как зрители, не сводил глаз с этого кресла, парного тому, на котором сидел сам: ситцевая обивка в бело-зеленую полосу, c бледными пятнами от чая на роскошных подлокотниках. Кресла принесли из кабинета Катлера, обстановкой смахивавшего на бордель, нарисованный кистью Бугро[124]. Было предсказуемо, что Катлер появится только в самую последнюю минуту, предоставив Тэтчеру выставлять себя на сцене в роли барнумовского «а это еще кто такой?», чтобы травмировать его и обеспечить Катлеру положение первостепенной важности. Тэтчер молился, чтобы этот день стал днем, когда помпезность наконец сублимируется из твердого состояния в газообразное и испарится, оставив его здесь, внизу, вести интервью с самим собой.

Но вот явился он, шагая по проходу между стульями, словно борец, выходящий на ринг. Тэтчер постарался сохранить контроль над функциями собственного тела.

– Приветствую! Приветствую всех! Ученики, уважаемые преподаватели, я благодарю вас… – Оказавшись на сцене, Катлер слегка поклонился от пояса, плотно прижимая руки к бокам, – движение, рассчитанное на аплодисменты. Все присутствующие повиновались. Всего за один семестр он сумел настроить этот коллективный ученический организм, как музыкальный инструмент. – Сегодня я прошу вашего особого внимания: перед нашим лицеем выступит преподаватель естественных наук мистер Гринвуд. Как вы знаете, лицей был местом, где располагалась Школа перипатетиков Аристотеля…

Тэтчер не мог позволить себе утратить концентрацию в самом начале матча, но вступление Катлера было, как всегда, бессвязным. Он напряженно ждал ключевой реплики, и вот она последовала:

– …и без дальнейших проволочек я представляю вам мистера Гринвуда.

Тэтчер встал, чтобы принять его рукопожатие, затем они оба сели, слегка развернувшись друг