Бесприютные - Барбара Кингсолвер

Профессор сделал паузу, и аудитория глубоко вдохнула, почуяв близость освобождения, но за эти несколько секунд тишины, предваряющей аплодисменты, Боуман впрыснул свое очередное «а именно», опустил руки вдоль туловища, и стало ясно, что лекция продолжается.

– Мы видим, что все виды распределены соответственно божественной логике…

Тэтчер понимал, что его обязанность – остаться, поздороваться со своими овечками-учениками, собрать их в стадо и подогнать к Лэндису для изъявления положенного подхалимажа. Внезапно от подобной перспективы у него желчь подступила к горлу. Благоговейное обращение к имени охочего до славы Агассиса оказалось coup de grâce[122]. Он огляделся в поисках тайного пути отхода, и снова этот человек, Каррут, словно прочитал его мысли: он наклонил голову, поднял бровь и едва заметно указал большим пальцем на заднюю дверь. Бесшумно, так, что даже воздух вокруг него не колыхнулся, Каррут скользнул в этом направлении. Тэтчер последовал за ним.

– Откуда вы меня знаете?

– Вы гораздо более известны, чем думаете.

Кофейня на углу Восточной и Лэндис являлась любимым убежищем Тэтчера от мелких дрязг и низкой температуры воздуха в его доме. Но сегодня его спутник, быстро пройдя между столиками, повел его в одну из деревянных кабинок, находившихся в задней части помещения. Официантка шла за ними с кофейником. Эти укрытые места были неизведанной территорией для Тэтчера, поскольку он считал, что они предназначены лишь для тех, кто заключает неблаговидные сделки. Сев напротив, его спутник вытащил из внутреннего кармана маленькую жестяную фляжку и добавил несколько янтарных капель в чашку Тэтчера, а потом в свою.

– Вы преувеличиваете мою известность. А вот вы – редактор «Индепендент». Вы приходили на школьное собрание в начале семестра.

– Каррут. – Из рукава пальто протянулась гигантская, как медвежья лапа, рука. – Ури Каррут. Рад знакомству. – Голос был под стать руке и пальто.

– Тэтчер Гринвуд. Как вам уже, очевидно, известно.

Кто-то счел бы, что контрабандный виски следовало предварить знакомством, а не сопроводить им, но Тэтчер не был сведущ в подобных вопросах. Он поднес чашку к губам и ощутил в горле изысканную комбинацию обжигающего кофе и огненного виски. Он не держал во рту спиртного со дня своей свадьбы. То было в другой жизни.

– Говорят, вы приехали из России?

– Из Висконсина. Мой отец эмигрировал из России. Откуда родом подстрекатели и бандиты всех родов, как вы тоже, несомненно, слышали.

Тэтчер улыбнулся.

– Вы переехали в Вайнленд ради его здорового климата?

– Вроде того. – Каррут усмехнулся, осушил свою чашку и поставил ее на блюдце.

У него были глубоко запавшие глаза человека, привыкшего голодать, что никак не сочеталось с энергичным выражением лица. Его можно сравнить с капустой, подумал Тэтчер. Или с бочкообразным кактусом, чьи круглые ощетинившиеся формы он видел только на рисунках. Впрочем, нет, скорее – с каким-нибудь представителем фауны, а не флоры, с медведем.

– Сегодня я подверг себя испытанию этой ничтожной проповедью, – объявил Каррут, – поскольку предполагал, что увижу там вас. Мне хотелось познакомиться с человеком, обрушившим стены иерихонские.

– Тогда вы ошиблись. Тут нет разрушителей стен. – Тэтчер вспомнил о своем доме: в первое воскресенье рождественского поста треснувшая притолока в гостиной внезапно просела на несколько дюймов. Спальня Аурэлии стала непригодной для житья из-за отсыревших стен, и теперь ей приходилось спать в одной комнате с Полли. Ни той ни другой это не нравилось.

– Я имею в виду Лэндиса и его пятнадцать центов. Lex loci[123].

– Закон места, – повторил Тэтчер, обеими руками держа чашку и впитывая ее тепло. – Но не битва при Иерихоне. Катлер обременил моих учеников обязанностью присутствовать на проповеди. Боуман – его давний друг. Я лишь обратил его внимание на то, что семьи этих детей испытывают нужду. Уверяю вас, его это очень удивило.

Каррут прищурился и медленно покачал головой, будто только что заметил ловушку, которой хитро избежал.

– Проблема их нужды – это Бастилия. И вы пошли на ее штурм.

– Уверен, я не сообщил Катлеру ничего такого, чего бы он уже не знал.

Каррут расхохотался. В противоположном конце зала официантка, подававшая им кофе, теперь стояла за стойкой и вытирала чашки. Она была дочерью хозяина, девочкой возраста Полли, в красном кружевном чепчике и переднике, заколотом на ее еще плоской груди, однако выполняла работу взрослой женщины. На полках у нее за спиной, выстроившись в несколько рядов, играли на свету начищенные серебряные кофейники. Казалось, их там было больше, чем требовалось. Тэтчер вспомнил «Девушку с жемчужной сережкой» художника Вермеера, выставку картин которого видел в Бостоне, когда девочка подняла голову, смутив его.

Он не имел в виду подзывать ее, но Каррут сделал ей знак обеими руками, и она заспешила к ним через зал, чтобы снова наполнить им чашки и поставить на стол тарелку с устрицами. Несмотря на юность, у нее был терпеливый вид взрослой женщины; прежде чем отправиться обслуживать другие столики, она аккуратно повесила их шляпы на стенные крючки в кабинке. Зал вдруг начал заполняться посетителями, вероятно, Плам-Холл наконец освободил своих узников.

Только теперь Каррут решил сбросить с плеч пальто, с которым не расставался на протяжении всей лекции, несмотря на духоту, – наверное, чтобы прикрывать им мешковатый пиджак, разошедшийся по шву на рукаве и устаревший много лет назад. Похоже, он носит его уже лет десять, решил Тэтчер. Вид этого пиджака, несомненно, травмировал бы Роуз и стал лишним аргументом против чтения «Индепендент». Редактор наклонился вперед, высосал устрицу из ее перламутровой раковины, бросил на тарелку и откинулся на стенку кабинки.

– Дружище, разве вы не читаете таблоид, который Лэндис штампует каждую неделю?

Тэтчер допил кофе, на сей раз не сдобренный огненной водой.

– С таким же успехом можно спросить: разве вы не пьете вайнлендскую воду?

– Тогда вы должны знать: в раю нужды нет. – Что-то словно ожило в Карруте, когда он произнес эти слова. – Каждый акр земли в Вайнленде зелен, как берега Нила. Каждая емкость через край наполнена плодами урожая! Каждый фермер состоятелен, и всем каменщикам хорошо платят. Многие из этих людей сами в это верят и только удивляются: почему же они ходят голодными?

Тэтчер, тоже оголодав, принялся методично поглощать свою долю устриц. Это был еще один пункт его воздержания с момента свадьбы. Роуз и Аурэлия презирали устриц из-за того, что они дешевы, похожи на улиток, напоминали им о Бостоне и наводили на плотские ассоциации; таким образом, обозначалась непреодолимая пропасть между вкусами этих женщин и его собственными. (Хотя по последнему пункту Роуз имела существенное личное несогласие.)

– Я читаю саморекламную газетенку Лэндиса, –