Поправка Джексона - Даниил Григорьевич Гуревич

направлению к поселку. Чем ближе она подбиралась, тем гулче колотилось ее сердце. Когда она подошла к калитке, то поняла, что в ее доме кто-то живет. Во дворе ходили куры, поленница была аккуратно накрыта брезентом, на окнах висели занавески. Маша постучала в дверь. Затем еще раз, уже сильнее и дольше. Дверь наконец открылась, и на пороге показалась женщина. Маша встречала ее раньше, но забыла ее фамилию. Женщина вдруг заорала не своим голосом, выскочила из дома и через двор выбежала на улицу. За ней, привлеченный ее криком, из дома вышел бывший полицай. Имя его Маша тоже забыла. Но он вполне мог быть тем полицаем, который приходил за ней после того, как она стала прятаться у Веры Ивановны. Он долго смотрел на нее и, вероятно, узнал, потому что лицо его неожиданно перекосилось.

– Чего надо? – выдавил он наконец из себя.

– Это ты что здесь делаешь?! Это мой дом! Выметайся! – Маша перешла уже на крик. Она чувствовала, как гнев заполняет ее и, ища выхода, вырывается наружу. Она посмотрела на лежащий около дров топор, подошла к поленнице, взяла его и, оттолкнув полицая, прошла в дом. Полицай, замерев от страха, молча следил за ней. Маша вошла в комнату и стала методично рубить мебель. Затем начала выкидывать остатки мебели во двор. Закончив, она подошла к полицаю и замахнулась на него топором. Полицай бросился бежать. Уже позже Маша долго думала, что бы она сделала, если бы он не побежал. И решила, что, скорее всего, она бы его ударила. Слава богу, этого не произошло.

* * *

Когда закончилась война, Маша решила вернуться в Одесский институт. На летние каникулы она, как и в июне 1941-го, поехала к себе в Полонное. Лето в тот год выдалось жарким, и уже в июне температура поднялась к двадцати семи градусам. Однажды, подходя к магазину, в очереди у бочки с квасом Маша увидела молодого мужчину, вытиравшего вспотевшее лицо большим белым платком. Лицо мужчины показалось Маше удивительно знакомым, и она даже остановилась, припоминая его имя. «Натан, – вспомнила она. – Его точно зовут Натан Гальперин».

Маша подошла к нему.

– Здравствуйте, Натан, – поздоровалась она. – Вы меня не узнаете?

Он долго смотрел на Машу.

– Нет, – сдался Натан. – Не могу вспомнить. Извините.

– Я Маша. Маша Вайсман. Дочка Бейлы и Абрама Вайсманов. Ну? Вспомнили?

– Машенька?! – воскликнул пораженный Натан. – Как же я мог вас узнать?! Вы так выросли. Превратились в такую красавицу!

От этих слов Маша впервые в жизни покраснела. А глядя на нее, почему-то покраснел и сам Натан. И тоже первый раз в жизни.

– Чем вы сейчас занимаетесь, Машенька?

– Вернулась в Одессу. Заканчиваю медицинский.

– А я только что окончил Киевский политехнический. Получил направление на работу в Москву.

– Вы воевали? – поинтересовалась Маша.

– Не пришлось. Я служил под Москвой. Заведовал артиллерийскими складами.

– Так вы большая шишка! Выпьете кваса с простой смертной?

– С удовольствием, Машенька.

Натан заказал две кружки кваса. Когда Маша протянула ему деньги, он укоризненно на нее посмотрел и покачал головой. У него было такое выразительное лицо, что Маша не выдержала и расхохоталась. Вслед ей расхохотался и Натан. «Какой он милый», – подумала она. Бочка нагрелась на солнце, и квас был теплый и противный. Не допив, они вернули кружки.

– Натан, как насчет того, чтобы пойти на речку? – спросила Маша.

– Конечно! Я и сам собирался предложить. Вы по-прежнему живете на Красноармейской?

– Я да. А вот где вы жили, я забыла.

– На Плеханова, – сказал Натан.

– Тогда нам в противоположенные стороны. Давайте встретимся на речке. Как насчет того, чтобы перейти на ты?

– С удовольствием.

Они разошлись, чтобы через полчаса встретиться. Они стали встречаться ежедневно. Время промчалось незаметно, и пришла пора Натану уезжать в Москву, а Машеньке возвращаться в Одессу. Незадолго до отъезда Натан сделал Маше предложение. Она не раздумывая согласилась. Маша перевелась в Московский медицинский институт. А 9 июля 1946 года у них родилась дочка, которую они назвали Верой. В честь учительницы Веры Ивановны, прятавшей Машу целый год в своем погребе. Спустя много лет, когда семья эмигрировала в Америку, они собрали необходимые документы и отвезли в Израиль. Теперь в Иерусалиме, в мемориале «Яд Вашем», на стене праведников мира, есть имя Веры Ивановны Клочко.

* * *

За новую парту, как до начала урока она грозила Володе Коэну, Вера не пересела. Более того, она согласилась на его предложение проводить ее домой. В последнюю переменку Володя подошел к Анюте и напрямую сказал ей, что пойдет провожать Веру Гальперину, их новую одноклассницу.

– Да пожалуйста, – сузив глазки, ответила Анюта. И презрительно добавила: – Ты все равно мне уже надоел.

Как бы Анюта ни старалась, ее слова Володю совершенно не задели. Его вообще кроме Веры сейчас мало что интересовало.

Теперь они каждый день возвращались со школы вместе. По дороге к дому, где жила Вера, они заходили в маленький садик, сидели на скамейке и разговаривали. Сначала они говорили о школьной жизни. Володя рассказывал об учителях: кто интересно ведет урок, а у кого в классе скукотища. Об одноклассниках – мальчишки Веру не интересовали, а вот о девчонках ей знать хотелось: с кем стоит подружиться, кого надо остерегаться. Покончив со школой, они стали рассказывать друг другу о себе.

– Давай ты первая, – предложил Володя.

– Это с какой стати? – спросила Вера.

– Потому что я джентльмен.

– Это кто тебе сказал?

– Мне не надо говорить. Я по твоим глазам вижу. А потом, помнишь, в самом начале ты заикнулась, какие у тебя необыкновенные мама и бабушка?

Вера молча кивнула.

– Вот я и хочу подробностей, – потребовал Володя.

Про бабушку Вера знала только со слов матери. Мама всегда восхищалась ею, считая, что бабушка спасла ей жизнь, и не только тем, что помогла убежать из дома за несколько минут до прихода полицаев, но и характером, который мама переняла от нее.

Вера рассказала Володе все, что знала о бабушке и о маме. Всю ее партизанскую историю до знакомства с ее папой. Говорила Вера очень ярко и эмоционально, словно сама пережила эту невероятную историю. Володя завороженно ее слушал, не отрывая глаз от ее напряженного лица.

– А плед, который бабушка кинула в окно моей маме, я до сих пор храню. Ну вот и все. Я закончила, – сказала она. И, немного помолчав, добавила: – Теперь твоя очередь.

– Не знаю, – не сразу ответил Володя. – О твоей семье можно прямо книгу писать. Моя история – детская сказка по сравнению с твоей.

– Так нечестно. Мы договаривались. Рассказывай.