Поправка Джексона - Даниил Григорьевич Гуревич

– А что, непримиримыми могут быть только мужчины? Я как раз в маму и в бабушку.

Папа у Веры был действительно очень мягким человеком. А вот у ее мамы, Марии Абрамовны, характер был железный. И у Вериной бабушки по маминой линии был такой же. Если не сильнее. Такая у них была порода. И такая у них сложилась жизнь.

* * *

Бабушка Веры, Бейла Зеэвна Вайсман, родилась и прожила свою недолгую жизнь в селе Полонное Житомирской области. Ее муж, Абрам Лейбович Вайсман, родился в самом Житомире. Его отец был управляющим в лавке торговца пряностями. Абрам с ранних лет помогал ему. Как-то ему пришлось по поручению отца поехать в Полонное к одному из поставщиков. Около дома поставщика он увидел его жену, разговаривающую с очень маленькой хрупкой девушкой с нежным лицом и суровыми глазами. Абрам поздоровался сначала с женой поставщика, а потом с ее собеседницей. Здороваясь с ней, он чувствовал, как ее взгляд пронизывает его, словно приказывает ему что-то, чему он обязан был подчиниться. Девушка распрощалась с женой поставщика. Уходя, она вдруг улыбнулась Абраму и сказала:

– До встречи.

– До встречи, – растерянно ответил Абрам.

Девушка пошла по улице, поднимая пыль своей длинной черной юбкой.

Абрам проводил ее взглядом.

– Эта Бейла Сахнович, дочка Зеэва Сахновича, самого богатого еврея в Полонном, – пояснила ему жена поставщика.

Через неделю в Житомир приехал сам Зеэв Сахнович.

– Моя дочка Бейла потребовала, чтобы я взял к себе вашего Абрама продавцом в магазин, – сразу переходя к делу, сказал Вайсману тучный Сахнович. – Она уже всю неделю ни о чем другом не говорит. Вы не знаете мою дочь. Если она сказала «да», то сказать ей «нет» уже бесполезно.

– Я очень уважаю вас и вашу дочь, – ответил Вайсман, – но я без сына как без рук.

– Переезжайте с сыном. Будете у меня управляющим, а сын будет вам помогать. Я буду вам платить гораздо больше, чем этот шмендрик.

Лейбу Вайсману на это возразить было нечего, и вскоре вся семья переехал в Полонное. Через короткое время сыграли богатую свадьбу, куда собралась чуть ли не половина поселка. А вскоре пришла революция, и Сахнович сразу лишился всего, что он с таким трудом всю жизнь создавал. И на смену его процветанию пришла нищета, а с ней и ненависть к большевикам, которые на эту нищету его обрекли. Но не меньше отца возненавидела большевиков Бейла. Но на это у нее была своя причина: она не могла смириться с тем, чтобы ею кто-то командовал. Тем более голь, которая, не желая работать, захотела властвовать. Но выхода у нее не было, и она закрыла глаза на внешний мир. Ее миром стал ее обожаемый Абраша и их крошечная дочь Мария.

Шли годы, Мария росла и все больше и больше становилась похожей на мать. В 1939 году она поступила в Одесский медицинский институт. В июне 1941 года, когда она была дома на каникулах, на страну обрушилась война. А уже в начале июля 1941 года немцы вошли в поселок. На следующий же день они начали собирать евреев. Увидев, как немцы входят в соседский дом, Бейла Вайсман бросилась к себе и стала впопыхах собирать дочкины вещи. Потом, махнув рукой, потащила Машеньку к окну во двор.

– Беги к Вере Ивановне! Она тебя спрячет.

Маша метнулась к окну, оглянулась на мать.

– А ты?!

– Я дождусь папу. Он завтра приедет, и мы соединимся. Не теряй время. Беги!

Маша выпрыгнула из окна и побежала к забору.

– Доченька, подожди! Ночи сейчас холодные. Лови, – Бейла бросила ей шерстяной плед.

Маша схватила плед, махнула матери рукой и перелезла через забор. Дом учительницы Веры Ивановны был в конце улицы, прилегающей к их огороду. Украинка Вера Ивановна Клочко дружила с Бейлой и ее семьей уже много лет. Муж Веры Ивановны погиб в сталинских чистках, и это очень сблизило ее с Бейлой Вайсман. Неприятие большевиков с воцарением Сталина у них уже перешло в настоящую ненависть ко всему советскому. Муж Бейлы Абраша, зная бескомпромиссный характер жены, просто умолял ее держать язык за зубами. Поэтому Вера Ивановна была единственным человеком, с кем Бейла могла оставаться собой.

Вера Ивановна, увидев Машу, сразу отвела ее в погреб. Через день учительница сказала Маше, что вернулся ее папа, и ее родителей расстреляли, как и всех других евреев поселка. Маша характером пошла в маму и известие о смерти родителей приняла молча. Лишь наполнившие глаза слезы и сжатые кулачки говорили о том, что с ней происходит. И даже когда Вера Ивановна поднялась из подвала и Маша осталась одна, все, что она себе позволила, – броситься на матрас, вжаться мокрым от слез лицом в подушку и беззвучно зарыдать. Хотя в подвале услышать ее было некому.

Вера Ивановна была далеко не молодой женщиной, но у нее было двое малолетних сыновей. Младшему Васе было шесть лет, старшему Глебу – одиннадцать. Мальчикам было строго наказано: про тетю Машу в погребе никому не слова.

Для Маши началась бесконечная подвальная жизнь, которая продлилась почти год. Когда все-таки эту жизнь пришлось прервать, и Вера Ивановна и Маша удивились лишь тому, что это не произошло намного раньше.

Младший из сыновей, Вася, стойко державшийся все это время, вдруг по секрету похвастался своему маленькому дружку по дворовым играм, что у них прячется тетя Маша. Тот малыш, в свою очередь, за обедом уже без всякого секрета рассказал про тетю Машу. За столом сидел сын полицая, друживший со старшим сыном хозяйки. Сразу после обеда напуганная хозяйка побежала к Вере Ивановне и предупредила ее. Вера Ивановна бросилась к своей подруге Настасье Дяченко, муж которой был связным у партизан. Дяченко велел, как стемнеет, привести Машу, после чего ближе к ночи он отведет ее к партизанам. Все время до наступления сумерек Вера Ивановна с Машей были как на иголках: полицаи или сами немцы могли прийти в любую минуту. Наконец уже достаточно стемнело, и они, прихватив небольшой узелок, собранный Верой Ивановной для Маши, чуть ли не крадучись пошли к Дяченко. Там их уже ждали. Настасья усадила их за стол – подкрепиться на дорожку, да и дождаться ночи. Так будет безопаснее. Наконец Серго Дяченко, посмотрев на часы, дал знак Маше – пора. Вера Ивановна прижала ее к себе и долго не отпускала. Когда она наконец оторвалась, Маша увидела, что ее лицо мокрое от слез. На пороге Вера Ивановна перекрестила Машу и долго