Поправка Джексона - Даниил Григорьевич Гуревич

Лес, в котором жили партизаны, был сразу за поселком. Стало очень холодно, и Маша укуталась в плед, который ей на прощание отдала мама. После года, проведенного в подвале, Маша не могла надышаться прохладным чистейшим лесным воздухом. Ночное небо было затянуто облаками и в лесу царила почти непроглядная тьма. Тем не менее Дяченко уверенно шел сквозь чащу, ни разу не споткнувшись, ни разу не остановившись для того, чтобы выбрать правильное направление. Шли они уже больше трех часов, когда вдруг откуда-то сверху, вероятно с густой кроны дерева, раздался громкий окрик:

– А ну-ка стой! Пароль.

– Это ты, что ли, Колёк? – вместо ответа, задрав голову, крикнул Дяченко.

– Я, дядя Серго. Но пароль все равно надо.

– «Казбек».

– А кто это с вами, дядя Серго?

– Дивчина. Машей зовут. В отряде будет.

– Это хорошо. Привет, Машенька!

– Здравствуй, Коля, – тоже задрав голову, крикнула Маша.

– Скоро увидимся. Проходите.

Минут через двадцать они вышли на небольшую поляну, по краям которой паслось несколько лошадей, а в центре были установлены защитного цвета палатки. Сбоку от них стояла полевая кухня, рядом с которой на пне сидел высокий, тощий, как палка, дядечка с длинными усами и чистил картошку. С другой стороны на земле расположилась группа партизан, играющих в карты.

– Где Оскарыч? – спросил Дяченко.

– У себя, – ответил мужчина. По всему видно, повар.

Дяченко пошел к стоявшей в стороне от других большой палатке. Маша следовала за ним.

– Погодь тута, – сказал Дяченко и вошел внутрь.

Через минуту раздался дикий рык командира.

– Какого хера ты еще одну бабу в отряд приволок! – орал он. – Мне Елены Казимировны мало?! Так та хоть санитарка, твою мать! А ты кого притащил? Жидовку?! Тащи ее обратно!

Тут повар не выдержал, вскочил, бросил в ведро неочищенную картофелину и пошагал на своих журавлиных ногах в командирскую палатку.

– Це шо такое ты творишь, Оскарыч! – мешая русские слова с украинскими, возмутился повар. – Такую гарну девчину к немчуре на похибль отправлять. Побувся Боху! Она же ещо сувсем ребенок! Мене треба помошник, вот она и поможе мене на кухне.

Закончив, повар, не дожидаясь ответа, вышел из палатки. После этого демарша крик в палатке прекратился.

– Усё! Щитай тоби взяли, – улыбаясь во все лицо, сказал повар. – Тоби как величать-то буде? – спросил он.

– Маша.

– А меня дядька Аким, – широко улыбнулся он. – Пошли, Маша, картоху чистить.

Так она осталась в отряде, а дядька Аким стал ее опекать. Елена Казимировна, вторая женщина в отряде, была средних лет, очень добродушная и очень полная на коротких ногах-тумбах, которые с трудом влезали в сапожки. Большую часть времени она проводила рядом с дядькой Акимом. Длинный тощий Аким и маленькая толстенькая Елена Казимировна смотрелись вместе довольно смешно. Первое время партизаны плотоядно на Машу посматривали и перешептывались за ее спиной. Аким заметил это, и Маша слышала, как он сказал собравшимся у костра партизанам: «Шобы и мусли такой не было! Разумили?!» И для убедительности погрозил кулаком. А перед сном переставил ее палатку поближе к своей. Маше этого показалось недостаточно, и она стала на ночь брать с собой в палатку огромный кухонный тесак.

Шли дни. Они нанизывались на недели, недели на месяцы. Маше не только надоела чистка картошки, вся ее работа на кухне стала ей поперек горла. Она все чаще и чаще стала прислушиваться к разговорам партизан, вернувшихся с боевого задания, или когда командир давал им последние наставления перед операцией. И в конце концов Маша решила, что может не только работать на кухне. Вон неповоротливая Елена Казимировна тоже часто уходила на задание. Правда, она была медсестрой…

Маша стала проситься вместе с отрядом на боевую операцию. Ее с собой не брали. Она требовала, кричала на командира! Ей надо отомстить за маму и за папу! А про себя прибавляла: и за всех евреев, жителей Полонной, которых она знала в лицо, и за всех уничтоженных евреев во всех городах, которых она не знала. Наконец, она надоела командиру, и он дал ей автомат и назначил в боевую группу. Дядя Аким показал ей, как пользоваться оружием. Они вышли ночью. Маша шла в середине группы и все время пыталась понять, почему ее трясет. Это от страха или от возбуждения? Потом он поняла, что и от того и от другого.

Была яркая ночь. Луна светила как огромный фонарь. Они расположились на пригорке и ждали немцев, которые должны были проехать на мотоциклах по лежащей под ними проселочной дороге. Наконец они услышали треск, и время для Маши остановилось. Мотоциклы стали проезжать под ними, и партизаны начали стрелять. Она стреляла из автомата как одержимая, словно перед ней была вся немецкая армия. Казалось, длится вечность, а она все стреляет и стреляет и никак не может остановиться. Она стреляла до тех пор, пока лежащей рядом партизан не встряхнул ее рукой и не сказал, что все кончено, стрелять больше в некого. Ребята вокруг нее встали, она встала вместе с ними. Они сбежали с пригорка. Вся дорога была усыпана трупами и мотоциклами. Мотоциклы были или пустыми, или с мертвыми немцами, которые не успели соскочить на землю. Партизаны начали собирать автоматы убитых немцев.

После оглушительных звуков боя стояла мертвая тишина. Над ними повисло черное украинское небо, усыпанное мерцающими звездами. Между звездами ярко светила луна, огромным прожектором высвечивая разбросанные по земле трупы немцев. Маша подошла к одному. Это был еще совсем мальчишка, младше ее. Белое мертвое лицо, освещенное голубым светом луны, было красиво в своей невинности и покое. Маша долго смотрела на него, и ей хотелось плакать. Но она сдержала слезы. Как она может плакать по фашисту!

На следующую боевую операцию она идти отказалась. Она не могла больше убивать. Ей хватило крови и смерти в первый раз. И ей было наплевать, если в лагере подумают, что она струсила. Главное, она сама знала, что это не так.

В ноябре 1943 года советская армия докатилась до Харьковщины. Отряд присоединился к действующей армии, и Маша с ним распрощалась. Она устала быть причастной к убийствам и разрушениям. И мечтать о мирной жизни она тоже устала. Теперь она хотела этой жизнью жить. Она хотела домой. Где живет память о родителях, где сохранились их вещи, их фотографии, их запахи. Она хотела окунуться в них. Дяченко ушел с армией, и она пошла домой одна. Она уже научилась жить в лесу, как раньше жила в городе. Накинув на себя мамин плед, она уверенно пошла по