Река Ангара – река Леметь - Анатолий Владимирович Казаков

рыбой забит ледник, и это грело им душу, де, не загибнем во Сибири. Собаки с удовольствием ели налимье мясо. Медведя да сохатого добыть сложнее, да пашенному крестьянину, главное, сено с запасом накосить, рожь, коноплю вырастить, а ежели повезёт, то и пшеницу, тоды жить можно. Крепко доставалось мужикам житьё во Сибири, подле холодно-ледяной Ангары. Да, были запасы ржи, пушнины, мяса и прочего. Но чтобы это было, без продыху работали Фрол с Афанасием, не жалели себя и их жёны, бывало, только когда в глазах от устали потемнеет, тогда и бросали работу Кланя с Дуняшей, но отудбив, снова впрягались в извечную надсаду-надсадушку, покуда солнышко не зайдёт. Афанасий всё впоминал, как лёжнем лежал, после того как напали на них тати, и хоть кормила его тогда Евдокия куриным бульоном, всё саднился мыслями, что, де, Фрол работает, а он лёжнем лежит. Но когда поднимался, сильно кружилась голова. На третий день Афанасий пошёл работать, тихо говоря Никодимычу:

– Я тут, вишь, маненько захворал, што ли. – И виновато глядел на Фрола.

– Да нечего напраслину городить, ты заступ за мя, грешнаго, принял, можа, убили б мя. Низкай поклон тебе, Афанасьюшка.

Как-то зимою приехал в гости колодник Никита. Коня с санями выделил ему хозяин за хорошую работу да на праздник души дал две недели. Выпили браги трое мужиков, Никита рассказывал:

– Большие лодки строим, карбасы называются, много в них добра влезат, потом в них муку грузят, на Север отправляют. Хотелось бы мне на Север до Якутска сплавать, по Лене-реке, страх как охота. Там мука наша сибирска шибко потребна, знамо дело, из Первопрестольной далёка везти хлеб-от. Вот Илимска пашня кормит Север. Чудно всё. Сибирь Север кормит. Велик наш народ, чего здря городить, взаправду велик, сколь трудов положено, сколь жизнёв от надсадушки загибло, а потонуло сколь, а сколь зверь задрал. И, главно дело, за нами никакого догляду нет. Беги куда хошь. Хитра царска власть, куда бежать, побежишь, и от голода подохнешь. Знам поди путь-то, своими ногами шли во Сибирь. Вот почитай с тобой, Афанасий, и дошли до Ангары. А помнишь, сколь колодников загибло, страх! Ох, горе-горькое, у всех разна судьба, нам вот повезло, живы, работам, как люди, и за людей почитают.

Фрол, захмелев, встрепенулся:

– Как это – догляду нет? Я вот за Афанасием доглядывал. Тут от природы люд сибирский особой породы, вопросов лишних сроду не задаст. Сама жизнь здеся, хошь и богата зверем да рыбой, да всем ишшо, всё одно сурова. Вот поглядите, сибиряки – самый что ни на есть сильный народ на всей Руси будет. Тут выжить дано не всем: морозы, неурожаи, недоимки, а энто дело шибко тиранит, вот и бегут отседова. Я, коли в Илимск зерно али муку везу, примечаю, навроде в прошлом году такой народ был, знамо дело, знакомимся. А на другой год, мать честная, други люди! Спрашиваю, а где те, что прошлый год были, бают – сбегли. Но знамо дело, и стары остаются, не все сбегли, опустела бы Сибирь тоды. Вишь, и ты баешь, что Север наш хлеб-от кормит. М-да, без хлеба жизни нет. Вот потому-то мы тут, во Сибири дремучей, старамся на два года запас держать, а то и на три. Ежели так не сделашь, то и помирай. Мясо, рыбу добудешь, но вот беда – мы к хлебу приучены, да душевые платить надобно.

Никите было уж за тридцать, захмелев, стал пытать Фрола:

– Вот ты здеся почитай больше десяти годов по своей воле, хотя не понимаю, как это в тьму тараканью по своей воле? Но дело твоё. А скажи, Фрол, ежели девку ссильничать, как сибиряки к таким относятся?

Никодимыч, вмиг посуровев лицом, неторопливо ответствовал:

– Убьют. И никто тебя, милай, искать не будет. Я всех здешних охотников знаю, оне робяты железны, разыщут и, как волка, пристрелют, рука набита стрелять. Не любят таковых нигде, понял ли? Я бы первай такового своими руками задавил.

Никита быстро заморгал глазами:

– Да прости, отец, дурь в голове окаянная. Я вон как Афанасий, може, жанюсь…

Никита стал рассказывать, как мудрено строить большие лодки, но от его зоркого взгляда не ушло, что Фрол не сразу, но подобрел лицом, о многом это сказало ушкуйнику.

Попив дня три браги, Никита засобирался в Илимск, с собою Афанасий дал ему несколько связок топорищ. Эх и благодарил после Никита Афанасия за них. А Фрол про себя подумал: «Слава те, Господи, Афанасий не таков. Но по Божиему промыслу да судьбине людской Никита тоже был не таков, а то, что сказал лишнего, так то на пъяну голову.

Женился через два года и Никита. На свадьбу к ним в Илимск приезжал Афанасий с Евдокией и сыном Ивашкой. Фрол с Кланей не поехали, на кого, де, хозяйство оставишь, и это была не отговорка, все это понимали.

Быстро течёт жизнь, много воды унесла холодна сибирская река Ангара. Уж никто, кроме старенькой мамани, не поминал Афанасия на его Родине, да и он порою думал, жива ли мать? Таково уж человечество – о родных думает да о родной сторонке. Там, в Поволжье, течёт могучая река Волга, люди ловят рыбу, сеют хлеб, строят храмы, и большинство там таковых людей, что ежели подумают о Сибири, то страх берёт. Как и какие, мол, там люди живут, от одной мысли, де, опосля мурашки по спине бегают.

Сибирь же заселялась разными людьми, но и колодниками, знамо дело. Текла река Ангара, и здесь ловили рыбу, сеяли в землю Богом данное зерно. «Мать честная, – думал Афанасий, – навроде много ли годов минуло, а Ивану, его сыну, пятнадцать уж!» А после народились на божий свет Александр, Петруша, Дашутка. На начатый Фролом погост Афанасий отвёз уже своих пятерых умерших во младенчестве детей. Сколько воды утекло.

Поселилось в их деревне ещё четыре семьи. И глядя на погост, Афанасий с хрипом в голосе сказал:

– Вот ведь жизнь! А! Уж за двадцать могилок-то. Другие семьи тоже хоронют. Чего же сделашь? Везде помирают. А тут Сибирь. Тут, брат, не зевай, подкладывай дрова в топку жизни! Нет, не свижусь, видать, боле с маманей.

Как-то сын Иван напросился с Никитой строить баркасы. Евдокия боялась отправлять Ивашку родненького незнамо куда, баяла с опаской:

– Подрос конешным делом сынок, но для меня чудишным завсегда останется. Там жизнь самостоятельна, лодки строить, эвон, мужикам тижало, а тут, молод ведь совсем, вовси меня не слушати, мужики.

Однако Афанасий с Иваном слушали мать.