Лето Лунных лебедей. Всё лучшее на «Л» - Ида Мартин

Лёха озвучил всю правду. Он всё понимал. Просто в моём представлении положение дел было намного сложнее и неоднозначнее. Не существовало никакой «хорошей девочки» и «плохого мальчика», как он это выставил. И меня останавливало вовсе не то, что скажут или подумают другие. И даже не скорое расставание, если вдруг я ему надоем. Просто чаша весов с «самоуважением» всё сильнее сползала вниз – ведь на другую сторону весов наваливались всё новые причины, чтобы пренебречь им.

А что до признания в том, что я ему всегда нравилась, то с этим обстояло даже как-то проще. Кто знает, скольким девушкам он это говорил? Выходит, его слова и правда можно было сравнить с пылью. Лёха не был двуличным или лжецом, но играть он любил и манипулировать умел, пускай не очень изворотливо, но весьма грамотно и со знанием дела.

От всех этих мыслей я казалась себе слишком продуманной и рациональной. Бесчувственной, тревожной и морально старой. Что ещё сильнее всё запутывало. Мама считала, что рефлексия – это хорошо. Она помогает нащупать нужный путь и разобраться с истинными желаниями. И хотя я ненавидела рефлексию, равных мне в ней не было.

Когда утром мы с Лёхой встретились в шатре, мне показалось, что он тоже не спал всю ночь, но не потому, что плохо выглядел, а оттого, что как-то подозрительно мало шутил и за завтраком не рассказал ни одного анекдота. На меня он не смотрел, выпил три чашки кофе подряд и ушёл курить за дом. Похоже, жалел о сказанном. Но почему, непонятно.

Зато утро выдалось мягкое и приветливое. Не такое изнуряюще душное, как всю прошлую неделю, а ласковое и свежее после вчерашней грозы. В такое утро всё видится в лучшем свете и верить хочется только в хорошее, и, куда бы ни завели нас вчерашние выяснения, тот факт, что мы вообще поговорили об этом, не мог не радовать. Потому что мне надоело гнить в болоте недосказанностей и догадок.

Я нашла Лёху за домом – он навис над сливной бочкой, которую после вчерашнего дождя затопило почти до краёв.

– Что делаешь? – Я подошла сзади и заглянула, высматривая, что он там увидел, но ничего необычного не заметила.

– Играю в бога, – он вытер мокрую руку о штаны и сел на узкую лавочку у стены дома.

– Что это значит?

– Спасаю жуков и мух. Я вот смотрю, как они барахтаются, и думаю, что у людей, наверное, как-то так же. И спасение их зависит не от того, насколько усердно они молились, а проходил бог в это время мимо сливной бочки или нет.

– Да ты философ, – я встала напротив.

– Пока ещё нет. Отец говорит, чтобы стать философом, нужно жениться.

– Мы поедем укол делать? Ты хотел с утра.

– Угу. Я готов. Только это… – Он виновато посмотрел исподлобья. – Не обижайся на меня за вчера. Сам не знаю, зачем наговорил ерунды. Понесло просто.

– Что именно ты называешь ерундой?

– Неважно. Главное, чтобы ты не обижалась, и всё.

– А я и не обижаюсь.

– Вот и отлично, – сунув окурок в банку из-под маслин, он встал. – Тогда сейчас переоденусь, и можем выдвигаться.

Переоделся Лёха в белую призовую футболку «Король пляжа», объяснив это тем, что все чистые футболки у него закончились и теперь до маминого приезда ему придётся походить «королём». Я пообещала научить его пользоваться стиральной машинкой, и мы поехали в город. А когда проезжали мимо «Нашей лавки», несколько пенсионеров, собравшихся на скамейке возле входа, с нескрываемым интересом проводили нас взглядом. И я, покрепче прижимаясь к Лёхиной спине, подумала, что он ошибался: я ничуть не стеснялась того, что меня будут обсуждать как его девчонку-подружку, и в какой-то степени мне это было даже приятно.

Городок, в котором находилась больница, был совсем небольшой: около десяти минут езды с одного его конца на другой. Архитектура в нём почти вся осталась с советских времён, лишь кое-где попадались хоть и небольшие, но всё же современные здания: торговый центр, Сбербанк, фитнес-клуб. Зато обилие зелени и не загружённые, в сравнении с Москвой, дороги приятно удивили. Людей тоже было немного. Будний день, сезон отпусков. Мы катились по залитым солнцем улицам, и я с любопытством заезжего туриста всё разглядывала: фонтан на площади, где на бортиках сидели подростки и болтали ногами в воде, выгоревшие вывески магазинов, окна квартир с деревянными рамами и форточками, горшки бегоний, свешивающихся с балкона, деда на остановке с самой настоящей газетой. И я так ёрзала, оборачиваясь на него, что чуть не свалилась с мотоцикла.

В приёмной больницы нас встретила всё та же недовольная администраторша и, как в прошлый раз, отправила ждать. Пустые коридоры больше не казались мне зловещими, а были солнечными, пыльными и дышали покоем. Лёха уселся на подоконник открытого окна, пристроив шлем рядом, а я встала перед ним в обнимку со своим шлемом. Лёгкий ветерок приносил с улицы ароматы горячей выпечки и почему-то кваса. Лёха тоже уловил этот запах.

– Пахнет как в детстве, – сказал он, глубоко вдыхая воздух.

– Такой милый городок, как будто ненастоящий. Как обрывок забытого сна, в котором тебе снилось, что ты бабочка.

– Бабочка снилась Чжоу.

– Вот это да! – поразилась я. – Какие познания! Не ожидала, что ты знаешь кого-то, кроме состава «Барселоны».

– Ну ты же сегодня меня назвала философом. Нужно соответствовать, – он довольно щурился.

– Нет, правда, а какая твоя любимая книга?

– Книга? – Лёха принял задумчивый вид. – Когда я слышу этот вопрос, сразу представляю нашу русичку. Она всегда внушала нам, что, если вдруг спросят об этом, нужно отвечать: «Мастер и Маргарита».

– А если без русички?

– Без русички у Булгакова мне гораздо больше понравилась «Белая гвардия».

– Серьёзно? Ты всё ещё читаешь книжки? Я думала, так и остановился на Толкиене и Мартине.

– То есть, спрашивая о книге, ты брала меня на понт?

– Немного, – я пожала плечами. – Хотела проверить, не превратился ли ты окончательно в инфоцыгана с цитатами из Коэльо.

– Обидно сейчас было, – Лёха прищурился. – Я, между прочим, в состоянии отличить Чехова от псевдоцитаток.

– А давай-ка проверим, – загорелась я. – Я тебе цитату, а ты должен угадать, кто это – классик или подростковый философ.

– О'кей, – принял вызов Лёха. – На что играем?

Взгляд упал на палатку с мороженым на другой стороне дороги.

– На мороженое.

– Принято. Давай жги!

Я выпрямилась, сдерживая улыбку:

– «Счастье не оставляет шрамов».

– Э-э-э… – Лёха машинально прикоснулся