Песочный человек - Маша Ван

Я был немало удивлен, когда он сказал, что был плохим другом. Он попросил прощения и предложил начать все сначала, на что я согласился без раздумий, взявшись за его протянутую ладонь.

Так за пинтой пива я разболтал ему все. Сначала его брови взлетели вверх, а потом он просто пожал плечами, как будто вся эта дикая история была для него очевидна. Он сказал, что слышал, будто отца Элизабет снова взяли на завод, а значит, у Артура должны храниться где-то документы с его данными и новым домашним адресом.

И вот я здесь. Воровато выглядываю в окно, чтобы вовремя засечь, как подъедет к воротам его автомобиль, и попутно перебираю ящики.

Отец делает копии практически всех документов. Я уверен, что список сотрудников тоже должен храниться у нас дома. Вот только где именно?

Я открываю каждый шкаф, бегло прохожу взглядом по названиям. Счета, сметы, накладные на покупку оборудования. Все что угодно, только не то, что я ищу.

Я дергаю нижний ящик стола, но он не поддается. Хмурю брови и пробую вновь. Мне становится интересно, что он там прячет. Раньше он никогда не запирал ящики.

Я поднимаю лампу и заглядываю под нее, поднимаю увесистую чернильницу, верчу в руках пресс-папье, пока в небольшой вазе не звенит на самом дне маленький ключ.

Вставляю его в замочную скважину и медленно поворачиваю. Не могу описать своего разочарования, когда внутри оказываются всего лишь бухгалтерские отчеты.

Я достаю пухлые стопки документов, механически перелистываю их в надежде на зацепку, а после натыкаюсь взглядом на конверты, похороненные на самом дне ящика.

Все это письма, на каждом из которых аккуратно выведен отправитель.

Элизабет Мерфи. Элизабет Мерфи. Элизабет Мерфи.

Медленно опускаюсь в кресло, не веря своим глазам. Они запечатаны, у моего отца хватило чести хотя бы на то, чтобы не читать их.

Я сглатываю и беру канцелярский нож, с трепетом вскрываю первое. Мои глаза бегают от строчки к строчке, пока я читаю послание, отправленное мне Элизабет недели назад.

Оно пропитано нежностью и отчаянной надеждой на встречу.

Здравствуй, Уильям.

Теперь я вижу, что твоя обида на меня намного больше, чем я могла себе представить. Или, быть может, это не обида вовсе и ты живешь дальше, пока я никак не могу отпустить все, что с нами произошло.

Моя ладонь сжимается в кулак. Как бы я хотел сказать ей о том, что это неправда, прямо сейчас. Но я останавливаю себя от немедленного звонка и заставляю продолжать читать, когда во втором письме нахожу ее новый номер телефона.

Я вспоминаю, как жутко злилась на тебя в первое время. Мысль о том, что ты сидишь совсем один целыми днями на пронизывающем ветру, не давала мне покоя, хотя я упорно заставляла себя проходить мимо, ведь мне должно было быть все равно. Но это не так. Это никогда не было правдой.

Почерк идеально ровный. Как если бы она переписывала черновики десяток раз. Не удивлюсь, если так и было, и поражаюсь внезапно, насколько же хорошо я знаю ее на самом деле.

Мне часто снится, как я иду по пустой аллее, ведущей к главному входу в лечебницу. Я ищу тебя глазами, зову, но ты не отвечаешь. Наверное, я уже начинаю смиряться с тем, что ты никогда больше мне не ответишь, но я не могу не задаться вопросом: когда перестанет так сильно болеть?

Я закрываю глаза, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями, и чувствую, как эти строчки душат меня.

Выражение ее лица в тот день в кафе, ее натянутая улыбка, ее блестящие от слез глаза. Она думала все это время, что я читал ее письма и молчал. Наверняка решила, что я вот так просто оставил эти дни в «Хепне» в прошлом, нашел кого-то другого, забыл…

Я не слышу лязга шин под окнами дома, погруженный в чтение.

Улыбаюсь уголком губ, когда натыкаюсь на последнее. В нем она клянется, что не хотела бы меня знать, только я чувствую, что это неправда. Иначе она не сбежала бы. Иначе не говорила бы со мной так в нашу последнюю встречу. Я болван, который снова все испортил.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает отец, едва оказываясь на пороге кабинета. – Ты копался в моих документах?

Я склоняю голову вбок, осматриваю его фигуру от макушки до носков его кожаных ботинок. И внезапно мне становится все ясно. Все, что я знал об этом человеке раньше, только отказывался принимать, потому что он мой отец, а другого у меня никогда не будет.

– Я нашел тут кое-что, – трясу над головой вскрытыми конвертами. – Надеюсь, ты забирал их, чтобы передать мне, – говорю с сарказмом, потому что уверен – ничего такого он и близко не планировал.

Отец проходит внутрь и кидает пиджак на диван. Он разминает шею и открывает бутылку виски, наполняет бокал.

– Откуда ты узнал? – спрашиваю, потому что он, видимо, собирается продолжать делать вид, будто ничего не происходит. – Отец, – повышаю голос я.

– Твоя мать сказала, что ты расстроен чем-то после приезда, – говорит он ничего не выражающим тоном. Опускается на диван и закидывает ногу на ногу, отпивая свой виски. – Сказала, что это из-за какой-то местной девушки. Что еще за чушь ты вбил себе в голову, Уильям? – обращается он ко мне. – Элизабет Мерфи? Даже если бы у нее хватило мозгов поступить в Оксфорд, она не стала бы для тебя подходящей партией.

Мои брови взлетают вверх.

– Хватило мозгов? – переспрашиваю я. – Не потому ли она не поступила, что все твои благотворительные программы закрылись после аварии?

– Это не имеет никакого значения, – отрезает Артур. – Ее мать наверняка моет где-то полы, а отец простой рабочий на моем заводе. О чем ты вообще думал, связываясь с ней?

– Простой рабочий, значит, – хмыкаю себе под нос. – Интересно, что бы сказал на это дедушка.

– Вот только не надо, – начинает заводиться он. – Я – глава семьи, и мои слова – это истина. Так было и так будет всегда, только если ты не хочешь остаться без денег и на улице, Уильям. Посмотрим, насколько хватит твоих романтических чувств в социальном жилье для рабочих.

Не могу передать, насколько мне отвратительно каждое его слово.

Раньше я видел в нем отца, стараясь не замечать других его черт, а теперь только