Песочный человек - Маша Ван

– Оставайся здесь! – орет он. – Не смей открывать дверь!

Уже практически не разобрать, что творится внизу, из-за взвеси мелкой пыли от взрыва и дыма в воздухе. Но еще едва уловимы силуэты людей, которые умирают прямо сейчас в ужасных муках, когда к их ногам подбирается расплавленный металл.

– Уильям, посмотри на меня! – требует отец. – Ты ничего не видел, ты меня понял?

И все же я вижу, как они падают один за другим от удушья, словно ничего не весящие оловянные солдатики.

Я вижу, как их лица искажаются в немом крике, но ни один звук не доходит до моих барабанных перепонок, ведь я оглушен.

Я вижу, как плавится кожа на их руках, скручиваясь и сжимаясь, будто сгорающий дотла клочок бумаги.

Я вижу это.

– Ты ничего не видел! – повторяет отец.

Я моргаю часто и двигаю челюстью, чтобы зрение и слух вернулись. И я начинаю различать каждый предсмертный стон и хрип, такой оглушительный, что от этого нас не может защитить даже толстое стекло.

– Ты ничего не видел! – слышу его голос.

Я хватаюсь за ручку двери, не понимая толком, что делаю. Затыкаю нос и рот подолом рубашки, но не успеваю пройти и двух шагов – перед глазами начинает темнеть.

В последнее мгновение я чувствую руки, которые подхватывают меня перед падением. Рвано хватаю ртом свежий воздух, когда мы оказываемся на пожарной лестнице.

– Забудь об этом, Уильям, – звучит в моей голове. – Ты ничего не видел.

А через несколько секунд раздается новый взрыв.

Июль 1961 год, Уоррингтон

Я стою возле черного входа, а в моей руке зажат букет желтых нарциссов. Снова пришлось просить Мери помочь мне в организации встречи с миссис Мерфи.

Я позвонил по номеру, который Элизабет оставила в своем втором письме, но женщина на том конце провода ответила, что она уехала несколько недель назад в Лондон, а новый адрес ей неизвестен.

Я очень сильно сомневаюсь в этом, но понимаю, почему она не дала его первому попавшемуся типу.

Придирчиво осматриваю букет, который Гарольд собрал по моей просьбе с утра. Я не злюсь на него, прекрасно понимаю, что это приказ отца – доставлять всю почту лично ему. Его маниакальное желание все контролировать лишь усилилось.

После скандала с отцом мама долго просила прощения, но извиняться ей не за что. Знаю, она рассказала обо всем Артуру из лучших побуждений. Она за меня переживала, даже не подозревая, чем все это обернется в итоге.

Дверь открывается, и я широко улыбаюсь, машинально пряча за спиной букет.

– Доброе утро, миссис Мерфи, – киваю я.

Она склоняет голову вбок.

– Что вам нужно, Уильям?

Я протягиваю букет без особой надежды на то, что она его примет.

– Это вам, – глупо киваю на желтые нарциссы, будто она может не понять сразу. – Я пришел просить у вас помощи. – Она не двигается с места и ничего не отвечает. По всей видимости, решает, что делать со мной дальше. – Произошло недопонимание. Дело в том, что я нашел письма Элизабет только вчера вечером. Я понятия не имел, что она писала мне.

Ее лицо вытягивается от удивления, но миссис Мерфи не спешит сменять гнев на милость.

– Спасибо, – спустя мучительную минуту ожидания отвечает она, принимая цветы. – И чего же вы хотите?

– Я знаю, что она уехала в Лондон. Мне нужен ее новый адрес, – прошу с надеждой, ведь диалог вроде бы завязывается.

Она кивает сама себе, смотря то на меня, то на букет, а потом говорит:

– Пойдем.

Я медлю еще пару мгновений, но быстро нагоняю ее в два широких шага в глубине темного коридора.

Мы сворачиваем на большую шумную кухню, такую светлую, что в первые мгновения это ослепляет меня.

Миссис Мерфи наливает воду в кувшин, опускает туда букет. Вижу, как она улыбается уголком губ, тщательно расправляя каждый цветок.

– Фартуки лежат там, – небрежно кивает она в сторону стеллажей.

Я не сразу понимаю, что она имеет в виду, другие повара с интересом на меня поглядывают.

– У меня много работы, Уильям, – говорит она, уперев руку в бок, что так сильно напоминает повадки ее дочери. – Если вы хотите, чтобы я с вами болтала тут, то не стойте столбом, помогайте!

Я послушно киваю и плетусь за фартуком. Понятия не имею, какая помощь ей требуется. Во всем, что касается кулинарии, я полный профан. Но я сделаю все, что она скажет, лишь бы получить адрес Элизабет.

Снимаю свой пиджак и надеваю через голову простой белый фартук. Даже не хочу представлять, насколько нелепо выгляжу сейчас.

Складываю запонки в карман и засучиваю рукава рубашки.

– Мне нужно помочь с этим, – говорит миссис Мерфи, указывая на огромный чан с картофелем. Мои брови ползут вверх.

– Хорошо, – сглатываю я и прикидываю в уме, как мне перетащить все это к плите и каким образом оно там уместится, если большинство конфорок уже занято. – Его нужно потушить или что-то в этом роде? – За моей спиной раздается громкий смех. Кажется, я слышу какие-то выводы насчет того, что я безнадежен.

– Его нужно почистить вначале, мистер Кросби, – вовсю веселится мама Элизабет. Я отворачиваюсь быстро, чтобы она не заметила, как покраснело мое лицо.

Я сажусь на табурет, беру в руки первый попавшийся нож и принимаюсь за работу. Я совершенно забываю, зачем вообще сюда пришел. Я напряжен настолько сильно, что по моему лбу стекает капля пота.

Утираю его рукавом рубашки и опасливо оглядываюсь по сторонам. Никто уже не обращает на меня внимания, все заняты делом, но отчего-то я думаю, что непременно получу затрещину, если кто-то из поваров заметит, что мой чищеный картофель получается квадратным и в несколько раз меньше своего прежнего размера.

Я откидываю шкурку в одну сторону, а готовые картофелины в другую. Кажется, у меня начинает получаться.

– Итак, – говорит миссис Мерфи, не отрываясь от теста. – Как так вышло, что вы не получили ни одного из писем?

– Мой отец, – отвечаю просто. – Он решил, что мне нужно думать об учебе, а не о романтике. – Я осознанно опускаю все те гадости, что он сказал мне вчера. В них нет ничего правдивого.

– Аа, – тянет она, понимающе кивая. – Родители всегда думают, будто лучше знают, что нужно их детям. Элизабет дала мне понять, что вы ее не простили. Что же изменилось? – допрос продолжается.

– Я, – пожимаю плечами. Ловлю на себе ее заинтригованный взгляд. – Наверное, изменился я сам. После произошедшего