Библиотека пропавших физиков - Барбара Белломо

Хотя это было непросто, ей нужно было найти в себе силы играть этот спектакль. Ида уже знала, что будет тяжело, больно и утомительно, но другого пути не видела.

Все утро они с доном Паоло напрасно прождали Лючию, перебирая пожертвованные неравнодушными вещи и слушая печальные истории женщин, которым было не на кого опереться. Все это наводило Иду на мысль, что ей повезло, раз у нее есть семья: мать, брат, невестка. И хотя все они жили на Сицилии, а отец умер уже много лет назад, сама мысль о том, что где-то есть надежная гавань, приглушала боль. По крайней мере, если все будет совсем плохо, у нее всегда есть место, где укрыться, как в надежной раковине.

Укрыться?

Ида быстро отогнала эту мысль. Ее семья – Раффаэле. Ничего такого страшного не случилось. Ей просто нужно обрядиться в заботливую супругу и дать понять мужу, как ему повезло, что с ним рядом такая женщина.

Ида решила не идти на открытый конфликт, поскольку, несмотря ни на что, чувствовала: муж все-таки любит ее. В минувшие дни ей много раз приходила на ум пословица, которую постоянно повторяла мать: «В стране слепых одноглазый – уже король».

Воплощением этого и был для нее Раффаэле.

Их брак был не идеален, но все же он был особенным.

Однако стоило расставить все точки над i. Нужно сделать так, чтобы ситуации вроде вечера у посла больше не повторялись. Он не имеет права подвергать ее публичному унижению. Раффаэле обязан ее уважать.

Нервным жестом Ида протянула руку к книгам, лежавшим на столике у кресла, и вытащила «Дом на холме» Чезаре Павезе. Она открыла книгу в том месте, где закончила читать, вытащила позолоченный ножик, которым пользовалась как закладкой, разрезала страницы и погрузилась в мир слов и образов. Прервавшись, она подчеркнула несколько строк: «По сути, я просил о летаргическом сне, о забвении, я хотел быть уверен, что хорошо спрятался. Я просил покоя не для всего мира, а для себя»[5].

– Нравится?

Раффаэле вошел в гостиную, так что Ида подскочила от неожиданности.

– Ты уже здесь? – Ида посмотрела на него. Как всегда, он был элегантно одет: выглаженная и накрахмаленная рубашка, золотые запонки, идеально уложенная борода. Теперь, когда его волосы немного подернулись сединой, в Раффаэле появилось особое очарование, еще недавно ему несвойственное. Любой, увидев его, сказал бы, что он красив или привлекателен, как говорят о каждом, в чьих жестах сквозит уверенность и кто вежлив в обхождении. В последние недели Раффаэле прямо светился счастьем, и теперь причина была ей ясна и глубоко ранила.

Играть. Играть свою роль.

Ида снова взялась за чтение и прибавила:

– Спасибо за подарок. Этот роман такой сильный, он словно отбрасывает меня в прошлое. Кажется, что с войны прошло уже столько времени, что Сопротивление было так давно, – и вот…

– И правда…

В комнате воцарилась долгая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часиков на руке Иды.

– В последнее время мы так мало говорили, я был в своих мыслях. Я даже забыл спросить тебя, как прошел ужин у посла.

Раффаэле всегда подходил издалека.

– Как всегда. Все очень мило. Жена посла весьма огорчилась, что тебя не было.

Ида прикусила язык. Ей нужно быть внимательнее. Не придавать слишком большого значения происходящему. Поэтому она перешла к рассказу о встрече с Джулией Берни.

– Представь, она оставила работу! Как жаль! Она была блестящим ученым! Это была единственная женщина, занимавшаяся атомной физикой, которую я знала лично.

Раффаэле улыбнулся:

– Если не ошибаюсь, прежде она не была тебе симпатична.

Ида отмахнулась, точно прогоняя назойливую муху.

– Это было в прошлой жизни.

– То есть до войны. Мы и не думали, что нам придется пережить такую войну, – Раффаэле закусил губу. – Кстати, о докторе Берни и ее исследованиях: помнишь, как мы боялись, что немцы создадут атомную бомбу?

Война!

Джулия прищурилась. При чем здесь война? Почему Раффаэле не говорит о том, что между ними происходит? Наверное, ей следует настоять, чтобы он объяснился, но вместо этого она ограничилась тем, что сказала:

– Как сейчас помню, ты вошел в эту самую гостиную с газетой в руках, хмурый до невозможности. Первого сентября тридцать девятого. Некоторые даты никогда не забудешь.

– Я тогда только-только прочитал заявление Черчилля. Великобритания вела Европу к войне.

– Говоришь, Черчилль? Мне казалось, что тень войны витала задолго до этого. Сначала гитлеровский аншлюс, потом Судеты, наконец, вступление в Польшу.

Ида положила книгу на столик, стараясь не выдать охватившее ее волнение. Ей не верилось, что они разговаривают о прошлом, вместо того чтобы разобраться с тем, что происходит здесь и сейчас. Но она решила поддержать эту игру. Быть может, если вспомнить о времени, когда они были близки, это чем-то да поможет.

– Знаю, – продолжал Раффаэле. – Но прежде я бы ни за что не поверил, что до этого дойдет. До этого дня я защищался надеждой, что все обойдется.

– Иллюзии дарят надежду.

Казалось, эта фраза прозвучала случайно. Однако двойной ее смысл был слишком очевиден. Оба они понимали, на что намекала Ида. Однако Раффаэле продолжал разговор издалека, стараясь не наступать на опасные участки.

– И потом я рассказал тебе обо всем. Честно говоря, мне не стоило этого делать. Это ведь была профессиональная тайна.

Раффаэле улыбнулся жене.

– Ты просто мне доверял.

Лицо Раффаэле осветилось, он подошел ближе.

– Я всегда тебе доверял, – сказал он мягко. Затем налил в хрустальный фужер бренди и сел в кресло напротив. – Ты единственная, кому я могу доверить все, в ком я совершенно уверен, с кем мои тайны останутся тайнами.

– Я настоящая сицилийка.

Еще не все потеряно.

– Думаю, тогда-то мне и пришла в голову мысль заниматься хирургией.

Оба молча предались воспоминаниям. Раффаэле рассказал ей о том, как его друг-хирург провел тяжелейшую операцию: эмболэктомию легкого. По тем временам это была действительно выдающаяся операция. Пациент был очень близок к президенту США Рузвельту. Через несколько дней после операции врач разговаривал с пациентом. Говорили долго: врач объяснил суть операции и обозначил план дальнейшего восстановления. Затем разговор зашел о прогрессе науки, о том, что всего несколько лет назад о подобной операции и подумать не могли. Потом говорили о бесконечных возможностях применения научных открытий, во зло и во благо. И тогда пациент сообщил ему, что за несколько дней до его операции Рузвельт получил письмо от Эйнштейна. Эйнштейн утверждал, что благодаря энергии, которая высвобождается после распада урана, можно создать невероятно мощные бомбы, способные обратить в пыль не только саму цель, но и всю окружающую территорию.