Я и все остальные - Евгений Альбертович Мамонтов

калибр выбил из головы коя его силу, всё как есть вышиб на сторону. И в груди у коя ещё что-то скворчит, но уже затихает. Кой такой большой, что хозяин с ним рядом кажется жалким и бессильным. И что-то у него с глазами странное происходит, вроде бы как роса. И кто-то ещё рядом, разметался по траве, да никак Лубдулан не может его увидеть, не может понять, кто такой… Силится посмотреть, и не видит.

С тех пор он всегда близко к хозяину, и никогда не оставляет его. Крадётся неслышно, сидит невидимым, бесплотным, почти не спит, а только бредит снами. Иногда кажется ему, что хозяин его видит; иногда — что Машка; но чаще всего — кой. Вместе они теперь, всегда недалеко. И тяжело Лубдулану от этого, мочи нет. А повыть не получается, никак.

* * *

Две недели миновало с тех пор, как улетели в Ярцево молодожёны. Не хотел себе дядя Петя признаваться, но что уж там: сильно они ему полюбились. И ладно бы Татьяна — ладная баба, молодая да спелая… но Лёша почему-то сильнее. И вот почему: было с ним разговаривать и хорошо, и больно. Сына он напомнил ему, вот почему.

Дым от костра сизой папиросной лентой уплывает по течению, словно взялся провожать племянника с женой. Но куда там — провожать; они на самолёте добрались до Ярцево считай что вмиг, уже должны из деревни отплывать по Енисею, теплоходом до Дудинки. Никакому дыму их не догнать.

Была у него шальная мысль задержаться на пару дней в фактории — но он её отогнал и не стал покупать лишней водки. Это сейчас незачем. Вернётся сюда по плану, под конец сезона, когда полагается. А там… видно будет. Мысли его блуждали между собственной избушкой, почему-то — лодочным мотором, факторией и Ярцево. Он не был там давно. А стоило бы, наверное. Он курил вторую папиросу подряд, но табака совсем не чувствовал. Воспоминания о сыне, беременность Татьяны, гибель любимого пса — всё бродило в душе, мешало дышать.

Машка лежала почти в ногах, но без фамильярности; глаза полуприкрыты, но за хозяином следит. Молодые псы дремали поодаль, ещё вчера до отвала наевшись рыбной болтанки на муке, выжрав на убой целый таз, лежали с круглыми, вздутыми как барабан животами, изредка добредая до реки и плюхаясь в живительную холодную воду.

— Ты вот что… ты давай, Лубдулан, уходи, — вдруг сказал дядя Петя надтреснутым голосом куда-то в пустоту, и Машка немедленно насторожила уши, — ты иди, дружище. Я уж как-нибудь сам…

Словно в ответ на его слова, чуть зашумело в верхушках сосен, потянуло свежестью. Доселе яркое, сухое сибирское солнце поблёкло, и с запада стали набегать лёгкие тучки. Было ясно, что к вечеру пойдёт дождь.

— Прощай, Лубдуланушка…

И Лубдулана вдруг подхватило, понесло куда-то вдоль по реке. Уходило вдаль морщинистое лицо хозяина, заволакивало дымкой избушку; побежали сосны да пихты, сливаясь в единый прохладный, зелёный фон; остался далеко за горами страшный чёрный кой. Он перестал быть злым и загадочным и оказался просто обычной плоской горой, даже холмом, каких здесь, на Сыме, не перечесть.

И кто-то позвал его ласково:

— Луб-ду-лан!..

Вот теперь пора.

Пузырьки

Однажды мне захотелось фотографировать. В возрасте довольно зрелом, кстати. Совершенно не помню, с чем это было связано: возможно, проснулись амбиции рисовальщика, крепко спавшие два десятилетия после заброшенной на полуслове художественной школы; возможно, в мозговой жидкости лопнул случайный пузырёк воздуха и замкнул пару одиноких нейронов; возможно, сработало что-то на генетическом уровне — ведь когда-то и отец мой носился со старым плёночным «Зенитом», купал негативы в кюветах и пачкал руки гидропиритом. Вот и я вдруг ощутил настоятельную потребность приложить один глаз к видоискателю и спустить затвор.

Только сейчас всё стало проще и комфортнее: вся техника цифровая, невероятно умная, сама наводится, сама щурится на солнышко, сама реагирует на улыбку… От человека требуется немногое: зарядил батарейку, нажал кнопку, скачал на компьютер… И делай с фотографией всё, что душе угодно: хочешь — обрежь, хочешь — преврати в чёрно-белую, хочешь — румянца на щеках любимой женщине добавь. Не так много труда теперь нужно, чтобы про тебя сказали в дружеской компании: «Ну, чувак, щёлкни меня — ты ж фотограф!».

Но я не об этом. Сама фотография — если подойти к делу серьёзно, с художественной оценкой — это высокое искусство. Здесь свои законы мастерства, и сделать хороший снимок — такой, чтобы профессионалы одобрительно покивали головой (а хороший процент любителей вообще ничего не понял) — крайне сложно. На это способны единицы из многих миллионов обладателей компактных «мыльниц» или тяжёлых чёрных «зеркалок». Как у этих единиц получаются шедевры — честно говоря, ума не приложу. Наверное, у них в мозговой жидкости больше пузырьков, чем у меня.

Но есть в фотографии кое-что, чего даже у последнего невежды со смартфоном в руке не отнимешь: память. Снять можно и так, и этак, но воспоминания-то живут собственной жизнью. А если кроме памяти у тебя есть ещё немного воображения, тогда за каждым снимком легко спрячется маленький рассказ. Крохотный, как пузырёк воздуха. Примерно вот такой:

* * *

Круглая коробочка печенья лежит на скамье в парке Даминху. Солнце уже на закате, и поэтому жёлтая бумага наклейки запекается оранжевым. А блестящая надпись «Печенье джоугунский Сезам» отсвечивает червонным золотом и отражается — но уже тяжёлой бронзой — на отполированной китайскими задами тёмной, массивной скамье. И чуть ниже, гордо: «Производится с 1850 года».

А ведь когда-то в парке Даминху прогуливался шаньдунский принц. Ходил в молчании по беседке взад и вперёд, задумчиво грыз печенюшку. Поглаживал вислые монголоидные усы. В озере за парапетом плескался угорь, стрекоза созерцала далёкую пагоду через сотни фасетчатых сегментов. Стоял у входа в беседку терпеливый чиновник, почтительно склонив голову. И принц, вдруг посветлев челом, отрывисто приказывал: «Пусть казнят обоих!». Чиновник смиренно склонялся в поклоне, пятился задом и потом уходил так же неслышно, как появился. В тёмных глазах его горело бронзовое пламя: принц и понятия не имел, что среди приговорённых была его дочь.

Надеясь непонятно на что, медленно открываю коробочку. Там пусто.

* * *

На потрескавшейся старой калитке три замка в неровный ряд. Дачная калитка такая ветхая, что нелепость тройного запора очевидна. Слева ржавеет массивное кольцо какой-то неведомой бронированной щеколды; посередине — скромный серенький глазок обычного квартирного замка; справа — довольно свежий крашеный навесной замок, вставленный в кривые жестяные петли. В