Я и все остальные - Евгений Альбертович Мамонтов

Возможно, престарелый инструктор по безопасности аграрного института купил эту дачу за копейки десять лет назад. Немного двинувшийся умом, этот суровый, давно рассорившийся с детьми человек копал под домом бомбоубежище, тянул по штакетнику колючую проволоку и вкручивал замки везде, куда только мог дотянуться. Репейнику, впрочем, нет никакого дела до всего этого.

* * *

Хромированный олень летит вперёд, забросив назад голову со стилизованными рогами. Задние ноги вытянуты в красивом прыжке, передние как будто смиренно поджаты к самой груди… Он бежит целую вечность по яично-жёлтому лаку очень аккуратной, лелеемой заботливыми руками «Волги» ГАЗ-21 — той самой модели, что сыграла главную роль в фильме «Берегись автомобиля». Олень стартовал в семидесятых, но ещё полон сил.

Должно быть, «Волгу» подарили вышедшему на пенсию кэгэбэшнику, который при Хрущёве и Брежневе ожесточённо боролся с инакомыслием в провинциальном городке на границе Хакасии. Теперь его внук, окончив МФТИ, уехал в Балтимор, нанялся в подразделение «Микрософт», хорошо себя зарекомендовал, получил приглашение в аналитический отдел АНБ в Калифорнии, осел в Купертино, там же и женился. Сейчас он пишет довольно секретные, чрезвычайно трудно отслеживаемые разведывательные вирусы, которые подсчитывают для агентства банковские активы и направление денежных переводов топ-менеджмента «Роснефти».

Кэгэбэшник же ещё вполне жив, выращивает георгины и регулярно полирует оленя пастой ГОИ.

* * *

На жёлтом почтовом ящике большая фанерная цифра «восемь», почему-то прибитая вверх ногами (бесконечность со смещённым центром тяжести?). За низким палисадником маленькая лужайка с качелями и засохшими цветами в горшках под стареньким, но аккуратным навесом. Домик двухэтажный, стены из серого камня, крыша застелена некогда красной черепицей. На лоджии второго этажа — поленница: значит, в доме есть камин. Всё небогато, но по-европейски предусмотрительно — как и везде в Белграде.

Хозяин дома только что вышел из ограды, совсем не посмотрев на меня, и неторопливо зашагал к отелю. Лет пятьдесят — пятьдесят пять, лысина, малиновый пиджак, форменные брюки — он явно в штате обслуживающего персонала. Он слегка сутулится, но годы не сточили ещё выправку. Он без пальто — идти недалеко, да и что такое сербский декабрь? Туманы, дожди, серое небо, плюс пятнадцать.

Живёт он один или с женой? Может быть, она погибла под обломками того самого небоскрёба в центре Белграда, чьи развалины правительство не спешит убирать с 1999 года? А может быть, вовсе не погибла, а просто уехала к родственникам в Косово — ещё тогда? Или всё это ерунда, и его благоверная уже лет тридцать как торгует булочками в «пекаре» по соседству?

Закрываю объектив крышкой — из-за тумана стекло начинает запотевать.

О производстве

Подъёмник вздрагивает и с глухим гудением начинает поднимать машину вверх, к опасно близкому потолку. Вращается чёрный масляный штырь, бежит волной резьба. Машина, легкомысленно опершись на четыре железные лапы, медленно всплывает. Мы двое — Юра и я — наблюдаем за процессом; я — с детским любопытством, он — с усталым безразличием. Машина грязная, и с днища, с колёс, с подкрылков капает; мне немного стыдно за это. Я размышляю о том, что Юра думает обо мне как о нерадивом клиенте. По его лицу не прочесть — густая щетина с проседью, под глазами заметны мешки, взгляд — абстрактно-технический, в нём мне мерещатся сотни тысяч открученных гаек, мазутные внутренности моторов, пары бензина и засаленные, мятые рубли.

Машина со щелчком замирает на высоте; теперь нам открыта панорама покрытого засохшей грязью днища, ржавые патрубки глушителя, мокрые колёса и привода. Юра берет видавший виды переносной светильник и проходится по шасси.

— Ну… — многозначительно говорит он, — не знаю, не знаю…

Я внутренне замираю:

— Что, всё плохо?

— Ну, почему всё… — Юра хватается рукой в грязной рабочей перчатке за какую-то штангу и дёргает её — вот тут, допустим, ещё ничего… А вот тут, прямо скажем, вообще неплохо. Суховатые резинки, м-да… но пока целые, на первый взгляд. А с другой стороны, кто же их знает…

— У меня слева сзади прям сильно стучало, как к вам ехал, — дрожащим голосом поясняю я.

Юра смотрит на меня искоса, берёт с пола длинный рычаг непонятного назначения. Пихает этим рычагом в левый подкрылок, шурудит там настойчиво. Из полости со смачным плюхом падает на пол ком замёрзшей грязи пополам со льдом. Это он стучал в арке колеса, не в силах вывалиться на ходу. Юра смотрит на меня ещё раз. Мне опять стыдно.

— Ещё на холодную сильно бренчит что-то под капотом, — оправдываюсь я, — где-то в районе водяной помпы, кажется…

Юра молча нажимает на кнопку. Подъёмник тяжко вздыхает и машина ползёт вниз. Юра невозмутим, я нервничаю. Когда железные лапы почти касаются пола, автоматика стопорит весь механизм. Теперь колёса машины висят над землёй в каких-то паре сантиметров. Какая умная система, думаю я. Юра запускает руку в недра салона, тянет там за рычаг — со щелчком капот отходит от крыльев. Юра открывает капот, подпирает его каким-то несолидным, кривым штырьком и задумчиво смотрит на мотор. Я тоже смотрю на мотор. Мы смотрим на мотор вместе, и мне приятно это чувствовать.

— Вот здесь что-то бренчит, — наконец не выдерживаю я и тычу пальцем.

— Угу… — глубокомысленно откликается Юра.

— И как-то, знаете, бурчит на высоких оборотах… — добавляю я, — такое, знаете ли, нетипичное «др-др-др», не так, как обычно — «ж-ж-ж!». Наверное, форсунки, да? Или угол зажигания?

— Ага… — неопределённо кивает Юра.

Вдруг он наклоняется к подкапотным внутренностям, как коршун, и ловко выхватывает что-то из-под самого лобового стекла. В его пальцах — довольно грязный, ничем не примечательный болтик. Таких в машине сотни. Даже у меня в кармане валяется парочка.

— Вот! — торжествующе говорит Юра.

— И? — осторожно спрашиваю я.

— Стекло меняли? — мрачно спрашивает Юра.

У меня замирает сердце — да, я на прошлой неделе менял разбитое стекло. Я подавленно киваю.

— Забыли вам манжету как следует прикрутить, — презрительно поясняет Юра, — видите, дырка под винт? А ещё вот здесь. Винтик лежал на переборке, и резонировал от вибрации мотора. Вот вам и «др-др-др»! Где меняли?

— В «Автомире», на Дудинской, — робко отвечаю я.

— Рукожопые, — кратко и беззлобно резюмирует Юра.

Я густо краснею.

Юра в пару секунд вкручивает винты на место, заодно подтягивает разболтавшееся крепление воздушного фильтра. «Трещотка» в его руках порхает как бабочка. Он закрывает капот, вытирает руки чумазой тряпицей, полностью опускает машину на бетон, небрежными пинками выводит из-под днища железные лапы.

— Коробку на