Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

нещадно, тех грешников, измываются над ними. Вечные муки ада испытывают. Молодых видела, как же! Много их. Старых — меньше. Старые все больше в раю. У старых вера крепкая, их мирские соблазны не искушают. Повидала, ничего не скажешь. Мишку Афанасина повидала. В котле он кипит, отступник… Убивцу одного, тоже в котле…

Старуха снова впадала в словесный транс, и Елена немедля пришла на выручку.

— При жизни надобно о будущем думать. Бог все видит.

Она еще что-то говорила: о вере, о молениях и чистых помыслах, — Татьяна плохо слушала ее слова. Она попыталась представить рай, но выходило что-то похожее на каменский колхозный сад: деревья, яблоки дозревают и вдруг… под деревьями голые люди! Все вместе: мужики, бабы, ребятишки. Такая как Елена — еще ничего: молодая, в теле, складная, с ней даже с голой сидеть приятно. А попадешь в общество бабок Пелагей, не обрадуешься и раю. Стошнит от одного вида. И другое: сидят — день, два, неделю, год. А что дальше? Ведь в раю придется жить вечность, тысячи тысяч лет, как говорит священное писание. Нет, ей совсем не хотелось сидеть голой рядом с такой как Пелагея. Тут же пришло имя Василия. Татьяна не сразу отмахнулась от него, и тайная дрожь рывком метнулась по телу. «Господи, всевидящий и вездесущий, — тоскливо стала читать она молитву, — сохрани и помилуй мя во житии и…» Но Василий уже как бы подошел, раз она позвала его, стал рядом, отстраняя рукой молитву, словно занавеску на двери, за которой пряталась Татьяна.

Подошла Елена, наклонилась. Прошептала:

— Следи, сестра, за Виктором. Молодой, как бы не набедокурил.

— Послежу.

— Даст бог, обойдется.

Татьяна кивнула. И опять взяла грех на душу. «Как же обойдется? Заберут — и все. Не пойдет — осудят! В тюрьму сядет. Религия, религией, а порядок никто не даст нарушать. Он не пойдет, другой откажется, третий не захочет, а как армия?» И снова тоскливо забормотала: «Господи, всевидящий и вездесущий, сохрани и помилуй мя…» — ложкой воды в кастрюлю, как льют, чтобы не подгорело молоко.

4

Это показалось странным. Засыпая, Татьяна думала о Насте. О том, что и Настя со временем станет баптисткой. Вот она пришла, как говорят, «подработать». Собирается выходить замуж, а какое приданное у девушки-ткачихи, живущей в общежитии? Пара платьев да светлая мечта о будущем. В доме Елены она оказалась не благодаря заботе о ближнем, перед каждым встречным и поперечным баптисты не раскошеливаются. Дом Елены служил первой ступенью к приобщению. Здесь будущие «сестры» проходили своего рода ликбез, проверялись на гибкость, сдавали техминимум. Агнесса говорила о будущем муже Насти — не пьющий, не курящий, домосед и прочее. Он был баптист. Разумеется, он мог жениться только на баптистке. На этот счет религия не давала скидок. И Татьяне почему-то было жаль Настю.

Она и проснулась с этой мыслью. Что видела Настя в жизни? Только лишь вышла на самостоятельную дорогу. Устала в общежитии; у мужа свой домик, куры, гуси, будет сыта и одета. А для души?.. Бог. Братья и сестры во Христе. Молитвенный дом… Тьма. Жизнь животного с двумя ярмами на шее — физическим и духовным.

Молитва, словно живая, выползла из-под подушки. «Господи всевидящий и вездесущий, сохрани…» Мне-то какое дело до Насти! Пусть сама о себе думает. Татьяна бессильна нарушить что-либо совершающееся вокруг нее. Она могла лишь крикнуть, вызвать короткое возмущение, как вызывает возмущение мутного озера брошенный в него камень. Но, вызвав возмущение, камень идет на дно. Он даже не знает, что озеро отделалось от него несколькими дрожащими кругами и через минуту снова выглядело убийственно спокойно.

Было темно, но уже надрывно горланили петухи. Татьяна попыталась заснуть. Помешал стук: кто-то вышел из дому во двор. Еще раз скрипнула дверь. И еще. Послышался приглушенный говор в кухне.

«Сегодня Александре Тимофеевне не до сна, — подумала Татьяна. — Видно, всю ночь молилась». Она жалела, что Виктор уйдет, что останется в обществе Мани и Александры Тимофеевны. Завтра к десяти утра ему надлежит явиться в военкомат с вещами. Пожалуй, сразу и отправят, два года давали отсрочку, теперь идет вне общего призыва…

Нет, это разговаривала в кухне не Маня с матерью. Татьяна различила приглушенный голос. Встала с постели, подошла к двери, прислушалась: пресвитер пришел! И тут же голос стал отдаляться, зазвучал глуше: все из кухни отправились в большую комнату к Виктору.

Татьяна накинула пальто, вышла в кухню. Да, они были там, в комнате: пресвитер, Александра Тимофеевна, Маня, еще кто. Они молились. Глухое бормотание пресвитера, бубнящий голос Виктора и всхлипывание Мани или Александры Тимофеевны — они все еще надеялись на чудо, что Виктор не пойдет в армию.

Она вышла во двор. Начинало светать. Редкие звезды глядели на землю задумчиво и устало. Теплый ветерок нес талые запахи весны. «Кур что ли накормить, — подумала Татьяна. — Все равно уже не спать». Ей не хотелось возвращаться в дом, не хотелось показываться на глаза пресвитеру. Она прошла под навес, набрала в таз зерна из ящика. Открыла курятник. Куры еще сидели на насесте. Обернулась, увидела Виктора. Он шел из дому точно пьяный, без пальто и шапки. Татьяна пригнулась. Когда она снова подняла голову, выглянула из курятника, у нее от страху захватило дыхание: Виктор стоял под навесом с поднятым топором, левая его рука лежала на чурке. Он как бы окаменел в этой странной позе. Она сразу поняла, зачем он вошел под навес, поднял топор: чтобы избавиться от службы в армии! Татьяна хотела крикнуть, остановить его, образумить, но было поздно. Рука с топором опустилась, раздался глухой стук. Топор упал на чурку.

— Витя! — выскочила она, бросаясь к нему. — Не надо, Витя!

Он не слышал ее. Похоже было, что он вообще ничего не слышал, не видел. Даже не замечал, что у него больше нет на левой руке двух пальцев, указательного и среднего. Они лежали на чурке двумя огарками церковных свеч, совсем не похожие на частицы человеческого тела.

Из сеней выбежали Александра Тимофеевна и пресвитер. Татьяну увели в дом. Она повалилась на постель, не понимая, зачем около кровати села Маня, словно около больной. Она лежала так до тех пор, пока вошла Александра Тимофеевна, выпроводила Маню и сокрушенно заговорила:

— Беда какая, а! Пошел дров наколоть — и на тебе, без руки остался. Уж чему приключиться, умом не отведешь. Как я ему говорила…

— Сам он, — глухо сказала Татьяна.

— Чего сам? — Александра Тимофеевна нагнулась к ее лицу.

— Сам он, — повторила Татьяна. — Чтобы в солдаты не…

— Сдурела ты, Ефимовна! Господи милостивый, откуда тебе