Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

— Только в молитве наша сила, — поддакнула Александра Тимофеевна, но совсем не грустно, вроде они уже решили, как поступить с Виктором, чтобы избавить его от службы в армии, и дело остается за чем-то малым, что не так сложно отрегулировать.

Новость немедленно облетела общину. Трудно сказать, какой невидимый провод связывал «братьев» и «сестер», но они шли и шли в дом Александры Тимофеевны. Встречая каждого, Александра Тимофеевна делала скорбное лицо, показывала рукой на дверь комнаты, молча разрешая навестить несчастного своего сына. Понимая тяжесть печали и не находя слов для утешения, «братья» и «сестры» заходили в комнату, вздыхали, говорили: «Молись, Витя», — и молча исчезали.

Признаться, Татьяну не тронул этот страх, который стоял в глазах Виктора. Не пытаясь спорить, она не могла и согласиться, что от армии надо как-то отделаться. Отслужит три года, вернется. Время мирное, бояться нечего.

Она пришла к Елене немного раньше обычного и сразу села за машинку. С каждой парой рукавиц в карман ложилось двадцать пять копеек, не следовало зря терять времени.

— Сегодня к нам новенькая придет, — сказала Елена. — Хорошая девушка. Будь с ней поласковей.

«Верят мне, — подумала Татьяна. — Своей считают».

Вошла старуха с большим крючковатым носом. Следом две женщины. Татьяне не терпелось увидеть «новенькую». И когда она появилась вместе с Агнессой и ее ученицей, Татьяна еле удержалась, чтобы не вскрикнуть от изумления. «Новенькой» оказалась Настя Свистелкина. Она робко переступила порог, взглянула на Татьяну и густо покраснела. И так же, как в первый приход Татьяны, на Настю никто старался не смотреть, не смущать ее, разговоры были слишком общие. Так же пели песни, внешне не имеющие к религии прямого отношения: о дивных лугах и стройных лесах, о цветах, разумеется, радующихся свету дня, славящих щедрость бога. Нельзя же утверждать, что стихотворение «Птичка божия не знает ни заботы, ни труда» тоже религиозного характера. Кстати, то ли за недостатком мелодий, то ли в порядке более быстрого освоения слов, песня пелась на известный мотив «Буря мглою небо кроет».

Татьяна отложила в сторону седьмую пару рукавичек, подсчитала: рубль семьдесят пять. Двадцать пар можно сшить за вечер, говорила Елена, Татьяна шьет уже по двадцать пять! Это шесть рублей с лишним в день. За прошлую половину месяца она получила чистыми сорок два рубля с полтиной. А ведь работает только четыре дня в неделю — среда и суббота дни молений. Воскресенье — тоже не работают.

Она взглянула на Настю и чему-то улыбнулась про себя.

— Расскажи-ка, сестра Пелагея, как ты уподобилась на том свете побывать, — сказала Агнесса, оборачиваясь к старухе с крючковатым носом.

— Рассказывала тебе, — неохотно отозвалась старуха.

— Другие не слышали! — В порядке краткого введения в события она пояснила, глядя на Татьяну: — Вот уж поистине чудо приключилось, сестры, с нашей Пелагеей! Все повидала, что ждет нас в загробной жизни. Своими глазами!

Не о ней ли однажды рассказывал Виктор по дороге в Ивановку? — подумала Татьяна. Похоже, о ней.

— Своими глазами, — подтвердила старуха совершенно серьезно.

— Да ты расскажи! — попросила Елена.

— Долгий сказ, до сей минуты у меня мурашки по телу скачут от переживаниев да от страхов. Бес-от каждый момент начеку, так и норовит душу заграбастать.

Словом, появилось однажды у бабки Пелагеи желание попутешествовать в дали небесные, еще при жизни заглянуть туда, куда все равно придется попасть после смерти. Молила она бога, молила, да все не доходили до него ее слова. И вдруг случилось.

— Стою я, матушки мои, молюсь, прошу всевышнего, — старуха отложила шитье, повернулась, оглядывая сидящих женщин. — И ударил свет огненный полымем вокруг меня. И я, матушки мои, будто не я, а пылинка дорожная. Несет меня вверх сила неизвестная, к самым облакам. А потом еще выше.

— Страх какой! — проговорила соседка Татьяны.

— Все во мне трепетало и колыхалось, — продолжала старуха.

— Тут я разобрала, что ангелы летят по сторонам, для охраны души. Солнышко кругом, крылья блестят у ангелов. Сколь летели, не помню. И вижу сады с одной стороны. Будто весной зеленя кругом. И яблоки на деревах. А под деревами — мужики, бабы, ребятишки сидят: так, без дела какого, просто прохлаждаются. «Видишь рай, сестра Пелагея?» — ангел меня выспрашивает. «Вижу, — ответствую ему, — радуюсь». — «Веруй искренне и молись всечасно, — говорит ангел. — Тебе тоже место уготовил господь в этом саду». Ну, сказать невозможно, до того все красиво!.. Про сестру Прасковью я еще не говорила, что видела в этом саду?

— Нет, — отозвалась Елена.

— Видела, как же! Будто как тебя вот, сестра Агнесса. Смотрю, сидит под деревами и покойная сестра Прасковья. Сидит так, рот разинула. А ее ангелок из ложечки кормит… Зубов-то она еще при жизни лишилась. Вот и сидит, ровно дитя малое. Кашицу какую глотает или еще что. Такое меня умиление просквозило: ни шуму тебе, ни газов, только пение струится и струится. «Господи! — говорю. — Как возрадуются души усопших, видя столь райские места!» А ангел ответствует, мол, молчи, тут нельзя говорить. Молись в душе…

— Истинно сказано, — вставила Елена.

— Ну, сидят они, значится, рядочками так… мужики, бабы, ребятишки. Пение идет…

— Ты уже говорила, сестра Пелагея, — поправила ее Елена. — Потом-то что повидала?

— И старуху Марфу тоже, — ответила она. — И убиенного Кирилла. Авдокею потом. Тоже под кусточком. Павла того, Мареиного ребеночка…

Что-то застопорило в рассказе сестры Пелагеи. Видно, она давно не поведывала другим о своем более чем странном путешествии. Этим и воспользовалась ученица Агнессы, без умысла введя старуху во гнев. Спросила:

— Голые они там или в одежде?

— В какой еще одежде! — грозно сверкнули глаза старухи. — В своих одеяниях. Как из воздуха или из воды. Сквозь светятся.

— Потом-то что? — Елена спешила вывести «сестру» на торную дорогу. — Увидела рай. А дальше?

Сестра Пелагея вздохнула.

— И потом было. Опосля уже, значится, — старуха все еще сердилась на неуместный вопрос Агнессиной ученицы. — Пролетели мы мимо рая, и вижу, как сейчас вот, горы черные, а над ними смрад и скрежетание. И привели меня ангелы к воротам железным, кованым. Сказали стражам у тех ворот: «Покажите сестре Пелагее какой есть ад». Распахнулись ворота, матушки мои, и увидела я страсти невыразимые. Котлы со смолой кипят, а в них грешники варятся. Плачут, стонут, да куда из тех котлов выбраться! А те, что при жизни всякие мирские песни пели, те горячие сковородки лижут. А те, которые плясали…

— На танцы ходили, — пояснила Елена.

— …те пляшут на гвоздях. Доски лежат, а в досках гвозди набиты.

— Страсти, господи! — отозвалась соседка Татьяны.

— Повидала, повидала, матушки мои, — закачала головою старуха. — Жгут их