Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

С некоторого времени и Татьяна прониклась к Дугину этой жалостью. Ей хотелось повидать Николая Михайловича, узнать, как он живет, почему так решительно порвал с общиной, хотя и понимала истинную причину.

Виктора выписали из больницы через неделю. Единственным связным между ним и домом всю неделю была Татьяна. Она и шла за ним, чтобы привести домой. Виктор лежал на больничной койке словно мертвец — бледный, с заострившимся носом, совершенно безучастный ко всему. Сквозь повязку на руке просочилась кровь и виднелось бурое пятно. Он посмотрел на Татьяну так, будто жалел, что еще жив, что приходится кого-то встречать, о чем-то думать, чего-то ждать.

— У него сильное нервное потрясение, — сказал врач, когда Татьяна вышла из палаты после своего первого посещения. — Слишком сильное для такой травмы.

Дело было не в двух пальцах. Виктор боялся, что его уличат, будут судить, посадят. Что толку, если и станут за него молиться братья и сестры? В тюрьме он не насытится их молитвами. На третий день к нему в больницу приходил следователь. Интересовался здоровьем, самочувствием, спросил, как все произошло. Его приход еще больше усилил страх. Он считался «ходячим» больным, и когда Татьяна снова пришла, Виктор увел ее на улицу, в самый дальний угол больничного двора, где никто не мог подслушать, и выспросил все, что она знала в связи с его болезнью. Кажется, он успокоился, но когда прощался, в глазах снова появился страх.

— Больного забирать пришла, — сказала Татьяна в проходной, придя в воскресенье за Виктором.

— Паренька? — переспросила дежурная няня. — Ждет уже. — И посочувствовала: — На всю жизнь калека. Такой молодой — и на тебе!

Виктор вышел в проходную с папироской. Увидев Татьяну, он растерянно опустил руку, спрятал папироску за спину.

— Куришь никак? — удивилась Татьяна.

— Балуюсь, — смутился Виктор.

— Нельзя же!

Она заметила, как Виктор пристально посмотрел по сторонам, когда они вышли на улицу, и предложил пойти домой пешком, по линии. Сказал, что от автобусного шума у него болит голова.

Весна уже основательно принялась за работу, ржавчину железнодорожной насыпи пятнами атаковала зелень пробивающейся травы.

— Пора огороды копать, — сказал Виктор и покосился на забинтованную руку.

— Болит? — Татьяна перехватила его взгляд.

— Нет. Странно только, чего-то не хватает.

— Теперь всегда не будет хватать.

— Привыкну. У нас один без ноги лежал. С фронта еще инвалид. Девятнадцать лет ему было, когда оторвало. Говорит, привык.

— Машиной уже не сможешь управлять, — вздохнула Татьяна.

— Смогу. Днем директор автобазы был, вместе с парторгом. Сказал: лечись и выходи на работу. На «Волге» без меня никто не ездит.

— Хорошо бы!

Они оба враз умолкли, остановились. Навстречу по линии шел Дугин.

Как собиралась Татьяна встретиться с ним, но сейчас с удовольствием перешла бы на другую сторону, будь это улица, куда угодно, лишь бы он не увидел ее. Встреча с Дугиным не обрадовала и Виктора. Они приближались друг к другу, торопливо придумывая, что сказать такое, чтобы побыстрее разойтись.

Дугин выглядел хорошо. Шел он бодро и, кажется, был в превосходном настроении. Во всяком разе, он улыбался.

Поздоровались.

— Вот, — сказала Татьяна, — из больницы идем.

Он вроде пропустил мимо ушей ее слова. Он действительно смотрел на Татьяну с радостью.

— Сколько раз вспоминал о вас! Поля так хотела повидаться. Как живете-то, Татьяна Ефимовна? Надюша все просит: позови тетю Таню в гости.

Она не совсем стройно отвечала, что живет хорошо, благодарит за внимание. И опять сказала неизвестно к чему:

— Виктора выписали. Домой идем.

Дугин взглянул на забинтованную руку Виктора. Поморщился. Посмотрел на Татьяну. Он словно прочел в ее глазах все, что знала она, и понимающе спросил:

— Два пальца?

— Два, — ответила она.

— В армию не захотел идти.

Она чуть не сказала «да», но вовремя удержалась:

— Дрова колол.

— Службы испугался, — возразил Дугин. — Они часто рубят пальцы, — кивнул на Виктора.

Виктор густо покраснел, словно его поймали с поличным на месте преступления.

— Нет, нет, — запротестовала Татьяна. — Я сама видела, как…

— Верю, что видели, Татьяна Ефимовна, — перебил Дугин. — Только причины не поняли.

— Что вы, Николай Михайлович, всерьез думаете? — голос Виктора сорвался, прозвучал тонко, как у молодого петушка.

— Ты помолчи, — строго взглянул на него Дугин. — Помолчи. Меня не обманешь, сам повидал всего довольно. Вот о ней думаю, о Татьяне Ефимовне. Она как там у вас? Вы же кого угодно с ума сведете! Особенно матушка твоя. Да брат Кондратий в придачу. Не бойся, — протянул руку к Виктору, — не выдам. Подожду, когда сам образумишься. Поймешь со временем… Иди-ка погуляй, хочу поговорить без твоего присутствия. Иди, иди!

Виктор покорно отошел.

— Так как же вы, Татьяна Ефимовна, не соблазнились еще верой в их чудеса?

Ее вдруг обидел, возмутил его тон, рассердила вольность обращения Дугина с Виктором. Она обязана отчитываться в своих поступках? К тому же Виктор стоял шагах в десяти и, конечно, слышал их.

— Не думаете вступать в ихнюю общину?

— А вам какое дело, Николай Михайлович? — возразила она, готовая к отпору.

— Мне, вроде, нет никакого дела. Да вас жалко. Помните, вы мне говорили, еще тогда…

— Ничего я не помню!

— Неужели они вас уже обкрутили?

— Как вам не стыдно, Николай Михайлович! — почти выкрикнула Татьяна. — Как не стыдно!

Он опешил, даже отступил на полшага, не зная, как себя вести дальше. Отступив, он, вроде бы, стал на не совсем твердую почву и несколько раз переступил ногами, пока сказал, уже без прежней уверенности:

— Я совсем не думаю о вас плохо. Там, наверно, обо мне всякую всячину говорят, — он определенно имел в виду общину, Татьяна так и поняла. — Мне очень хотелось вас повидать. — Его большие грубые руки не находили места. На какое-то время Дугин показался ей почти таким, каким однажды был у магазина, ожидая Татьяну. Почти. Однако на этот раз его растерянность была другого порядка. Он не выглядел просителем.

— Мне некогда, — сказала Татьяна. — До свидания.

— Что же, если вы так спешите, то до свидания, — ответил он, подавая руку. — Извините, если что не так, Татьяна Ефимовна.

— Ничего, все так, — она не могла уйти, не найдя дороги, пусть тропинки к миру, и почувствовала облегчение, что ей не надо отвечать на его вопросы, следовательно, не надо лгать. А правду говорить она не хотела. Правды, как таковой, собственно, еще не существовало, она должна была определиться через месяц, два, возможно, через год.

— Извините.

— Ничего, Николай Михайлович.

— Заходите как-нибудь.

Но он забыл сказать, куда же заходить, где искать его, если бы Татьяна и надумала навестить Дугиных. Она