Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

снова подумалось, что бог слишком доступен. Ему можно поклоняться, но его можно и обойти, отвергнуть. Ведь распяли же римляне Иисуса Христа? Какой он бог, если поддался простым смертным, которых он сам сотворил, вдохнул в них жизнь и пустил в мир? Что же ему молиться, просить о помощи, когда он не способен защитить самого себя. И есть ли в том грех Виктора, поднявшего руку на себя, или это грех бога, который не сумел сделать ровным счетом ничего, чтобы уберечь Виктора от службы в армии, толкнул его на преступление.

Она с трудом остановила поток дум, торопливо забивая их молитвами. «Господи, всевидящий и вездесущий, сохрани и помилуй мя во житии и помыслах… сохрани и помилуй меня…» Но слова были чужими и звучали мертво, как погребальная речь над уже засыпанной могилой, которая, по сути, совсем не нужна ни живым, ни мертвым.

3

— Татьяна! Что написать от тебя Варваре Петровне?

Женщины кучей сгрудились над столиком в буфете.

Татьяна поднялась, подошла, но пробиться к столику не смогла.

— Пиши: жду! Чего же еще.

— Очень ждет вас также и Татьяна Высотина, — поправила Агнесса. — Приезжайте скорее.

— Все равно к маю не успеет, — возразила Клавдия. — Числа пятого вернется, не раньше.

— В Москву в министерство заедет…

— Обязательно. А то и к дочери…

— Шесть месяцев дома не была!

— Тебя не видела, да?

— Тише! — выкрикнула Настя. — Что еще писать? О погоде не надо? Или, что план на неделю раньше выполнили, надо?

Снова враз заговорило несколько голосов:

— Приедет, узнает!

— К чему ей погода…

— Про себя напиши, Настя, что свадьба на праздник!

— Пусть скорее возвращается!

— Девки! Пять минут осталось до конца перерыва!..

— Ясно, ставь точку.

Возвращение Варвары Петровны радовало и пугало Татьяну. Больше пугало. Она определенно узнает, что Татьяна связалась с баптистами, ходит на их собрания, будет ругать за это. Подумает, что Татьяна и Настю соблазнила. И простила ли за старое, за Василия? Варвара Петровна в ее глазах была справедливым, но строгим судьей. За Настю она обязательно станет ругать. Хоть первой Агнесса завела Настю в дом Елены, а несколько дней назад и в молитвенный дом, Татьяна не останется в стороне. Вчера она тоже, как говорится, приложила руку к будущему Насти. Вопреки желанию. После работы Агнесса задержалась с Настей у Елены. Попросила остаться и Татьяну.

— Твой совет хотим услышать, — сказала Татьяне. — Настя замуж выходит, за верующего. Одобряешь или порицаешь? — И тут же сама дала направление разговору. — Хоть пить мужик не будет, как мой дурак. Спокойствие на всю жизнь.

Попробуй при Агнессе сказать, что Настя зря связывается с баптистами, остановить ее. Это немедленно вызвало бы великий скандал. И Татьяна поддакнула, мол, Настя верно решила. И хотя этого было достаточно, Татьяна добавила, что у баптистов самая правильная вера. Самая чистая. Что же, подумала Татьяна, каждый должен сам понимать, куда идет и зачем.

До первомайских праздников оставалась неделя. Солнце давно растопило остатки снега, и тополя принарядились в желтоватые клейкие листья. С приходом весны Татьяна часто вспоминала Каменку, поля, рыхлую землю на кукурузном массиве, неоглядные дали земли. И каждый раз чувствовала глухую боль от того, что не может поехать повидаться с Марией Звягинцевой, со всеми подругами, навестить бабку Герасимиху. На денек бы всего, — взглянуть и вернуться.

Возможность побывать в Каменке предоставилась совершенно неожиданно. В конце смены в цех пришел начальник отдела кадров.

— Опять лекция? — недовольно спросила Надежда Прахова.

— К подшефным ехать! — крикнула ей Клавдия. Она, похоже, знала об этом и была довольна.

Короткое собрание состоялось на ходу, в бытовой комнате. Начальник отдела кадров кратко сказал, что комбинат шефствует над колхозом, — это всем было известно! — на полях напряженная пора и надо помочь. Из цеха поедет восемь человек. На шесть дней. Тридцатого апреля они вернутся обратно. Он зачитал приказ. В числе едущих первой шла Клавдия, затем Настя Свистелкина, Агнессина ученица, еще одна ученица, принятая месяц назад. И вдруг Татьяна услышала свою фамилию. Совершенно отчетливо. Она удивленно взглянула на Надежду Прахову, но та стояла молча, терпеливо дожидаясь конца собрания.

Татьяна думала о родной Каменке, часто мысленно ходила по деревне, разговаривала с людьми. Но когда появилась возможность поехать, это вызвало страх. Вот она явится, сойдет с машины, и сразу кто-то узнает ее, окликнет. Начнутся расспросы о жизни, о Григории. А через день все — Клавдия, Настя и другие комбинатские будут знать подробности: как жила, как замуж выходила, за что мужа арестовали и почему Татьяна сбежала из колхоза. Именно сбежала — от стыда, от позора! Обязательно произойдет встреча с Афанасием Петровичем, бывшим председателем. «В известном смысле, — скажет он, — вы не оправдали высокого доверия колхозных масс. При принципиальном подходе, примерно сказать, бывший состав правления ошибся в личности и вашего супруга…» — или что-то в этом роде. А потом она встретится с Кириллом Валуевым, новоиспеченным председателем, бывшим травопольщиком. Ох и резалась она с ним на колхозных собраниях!.. И явиться в колхоз в роли рабочей, помогать Валуеву побыстрее закончить посадку овощных — нет, нет!

Она не успела выкрикнуть «Нет!» когда начальник отдела кадров назвал ее фамилию, но она должна ему сказать. Татьяна ни за что не поедет в Каменку, пусть и на шесть дней. Даже на шесть часов. Нет, нет! Ее никто не уговорит. Она не поедет, слышите? Что угодно пусть делают, но это твердо: она не поедет! Слово «Нет!», родившееся маленьким, как все слова, стало расти, подниматься, заслонять все остальное. И когда начальник отдела кадров выходил, Татьяна пошла за ним. Она вышла во двор, поднялась в контору, вошла следом в кабинет.

— Вы ко мне, Высотина? — он только теперь увидел ее и, кажется, удивился тому.

— Я не поеду в колхоз, — немедленно заявила Татьяна, но совсем не смело, как собиралась сказать.

— Как это не поедете? Другие же едут!

— А я не поеду.

— Вы плохо себя чувствуете?

Она не сказала ни да, ни нет. Она смотрела на пол, на широкие туфли начальника отдела кадров, на протертую подошвами ковровую дорожку. И молчала.

— У вас есть уважительные причины? — снова спросил он.

— Нет.

Как можно было сказать начальнику отдела кадров, что ей стыдно показываться в Каменке, что эта деревня — боль и совесть ее сердца.

— Итак, вы не желаете ехать, — он начинал сердиться, говорил суше и официальней. — Иначе говоря, вы отказываетесь от работы.

— От работы я не отказываюсь! — поспешно возразила Татьяна.

— Но поездка — это тоже работа! За вами сохраняется заработная плата. Прошлый раз вы не хотели переходить на