Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

— Мне нравится бездельничать, — вкрадчиво говорит Маричика.

— Надо бы показать тебя доктору, дочка, такое состояние неестественно для человека.

Винтилэ побледнел. Ему кажется, что он ответил дочери слишком сурово, не смог найти верного тона, нужных слов для этой бедной девочки, такой незадачливой, а быть может, просто лишенной каких-либо способностей, дважды провалившейся на вступительных экзаменах и окончательно потерявшей веру в себя.

— Вздуть бы тебя как следует, чтоб ты в третий раз не провалилась, — в ярости кричит Магда, которую выводит из себя сама мысль о столь несвоевременном переезде в Бухарест до ее нового назначения.

— Перестаньте, перестаньте, — испуганно бормочет Лилиана, как будто она недостаточно хорошо знает своих родственников и опасается, что нечто подобное действительно может произойти.

Маричика резко вскакивает из-за стола и швыряет на пол салфетку.

— Этого я только и жду! — кричит она и убегает.

Все молчат. Винтилэ мучается про себя. В самом ли деле я хочу переехать ради того, чтобы находиться рядом с Санду, заканчивающим в этом году университет, и чтобы определить наконец дочь? А может, это снова заговорило во мне тщеславие, неукротимое честолюбие, снедавшее меня в молодости? Неужто оно сильнее, чем любовь к детям, любовь, которая, что касается Маричики, не приносит никакой пользы. Эту любовь нельзя превратить в энергию, она даже не способна выразиться в чем-то определенном. Дочь ускользнула у меня из рук, теперь с нею не совладаешь. А Санду со своим независимым видом, с неуемным, ничем не оправданным высокомерием и стихами, из-за которых он, возможно, забросил занятия? Неужели человеческие побуждения так однозначны, что каждое из них влечет тебя лишь к своей узкой цели, не сообразуясь и не сливаясь с другими. А эта честолюбивая женщина, думающая только о себе! Но возможно, что и я думаю слишком много о собственной персоне. Может быть, я еще более честолюбив, чем она? А все нарастающая боль под правым ребром, это мой будущий рак! Если обращусь сейчас к врачам, то узнаю, пожалуй, такое, что ни о чем другом думать не смогу. Отшибет все желание работать. Нет, работать нужно до конца, пока держусь на ногах. Потому что я должен выстоять до последней возможности, пока не рухну. А потом свалиться и быстро умереть. А все-таки я, наверное, преувеличиваю, не так уж болит. Мне просто нравится упиваться своими мыслями о страданиях, воображать себя этаким героем, страдающим молча. Лучше бы я работал сейчас у себя в кабинете. Надо как следует использовать идею о полуколоннах. Если осуществить ее при постройке вилл на холме Епископии, она выявит какое-то новое стилевое решение. Это будет как взлет. Полуколонна, колонна, наполовину углубленная в землю. Звонит телефон. Ох, чертовски болит, когда встаю. Это желчь, только желчь, ничего страшного. Я себе порчу желчь, как любил говаривать отец.

— Алло! Да, квартира Чобану. Кого? Мук-ки? Таких не знаю. Ах, Маричику? Да, сейчас.

Снова циничный мужской голос. У всех знакомых парней Маричики циничные голоса. А у всех девушек — хриплые. Или это только мне кажется? И называют ее как-то противно — Муки. Не знаю почему, но это имя мне отвратительно. Я, наверно, просто преувеличиваю. Старею и преувеличиваю.

— Маричика, тебя к телефону.

Нет, лучше не слушать. Потом не смогу работать. Начну думать, разгадывать скрытый смысл ее слов, содрогаться от одного ее тона. Таким тоном говорили когда-то проститутки. А может, они и сейчас так разговаривают, откуда мне знать. Или это манеры сегодняшней молодежи, может быть, они все так говорят, им это представляется красивым, и ничего дурного за этим не скрывается. Пойду-ка к себе в кабинет, к своим чертежам.

— Винтилэ, кабинет нужен сегодня мне, я должна поработать, — безапелляционно, как всегда, заявляет Магда и решительно направляется к кабинету.

— Что, придет Андрей? Будете вместе работать?

Лилиана настораживается. Лицо ее заливает краска. Она давно ждала, чтобы кто-нибудь задал этот вопрос.

— Нет, сегодня я буду работать одна, но мне нужно побольше места. А ты можешь пойти в комнату Лилианы, за ее стол.

Винтилэ так и делает, но по пути задерживается возле Лилианы, еще не вставшей из-за стола.

— Ты пока не собираешься спать?

— Нет, нет, я еще убирать буду и радио послушаю. Работай там, сколько хочешь.

Винтилэ уходит большими тихими шагами. Бедняжка, у нее даже нет своего угла в нашем доме. Всех нас обслуживает, и даже отдохнуть ей не удается. Я бы мог, конечно, лечь спать. Нет. Мне необходимо думать о своих колоннах, чтобы не думать о другом.

— Когда захочешь спать, Лилиана, скажешь.

Магда усаживается за письменный стол, отодвигает в сторону все, что на нем, энергичным движением разворачивает какие-то большие листы, надевает очки, откашливается, словно прочищая горло перед тем, как взять слово. Вот так! Теперь вы там как хотите. У меня дело! Не один мужчина позавидовал бы моему умению работать. Я встала в шесть утра, за весь день ни минутки не отдохнула и тружусь и теперь, пока другие потягивают пиво или прохлаждаются в кафе. И вовсе не чувствую себя усталой, как другие. Вот только спор с Маричикой меня расстроил. Винтилэ не имеет над ней никакой власти. Как и Лилиана. Несмотря на то что она ее вырастила, ведь других дел у нее не было, как, например, у меня. Придется серьезно поговорить с Винтилэ или с Александром, когда он вернется домой, — пусть проберет ее как следует. Если я увязну в этих дрязгах, то не смогу сосредоточиться на работе. Нет, я лично займусь этим делом, как только завершу свою работу. И приложу всю энергию, чтобы все наладить как следует. Уже немного осталось — всего несколько месяцев. Пусть делает что хочет, только пусть оставляет на улице свою наглость. Пусть сама выбирает, ошибется разок-другой, поумнеет, поймет, что к чему. Ну вот, теперь я окончательно разнервничалась и не смогу сосредоточиться, и все потому, что моя славная семейка только тем и занимается, что постоянно от меня чего-то требует, точит меня, как ржавчина. Им не понять, что, если человек поглощен своим делом, он уже не принадлежит ни себе, ни мужу, ни детям. Они уже стали взрослыми и должны сами за себя отвечать.

— Маричика, прикрой дверь, мне мешает твоя болтовня!

Я не разбираю, что́ она говорит, но меня раздражает, что я слышу ее голос. Какие-то бесконечные разговоры, как где-нибудь на вокзале, а не в доме, где люди работают и нуждаются в тишине.

Маричика одним прыжком оказывается у двери, резко захлопывает ее и возвращается к телефону.