Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

в ее образе жизни, не пытаясь узнать ее мыслей, ее желаний. И сдался, не сумев ни в чем ее убедить. А Магда вообще понятия не имеет, что происходит. Это другое поколение, говорит она, нам его не понять. Хорошо, не понять. Но что же все-таки будет с Маричикой через год, через два? Я отдала ей всю свою душу. Я держала ее за руку, когда она училась ходить, и стала ей подругой, когда она подросла. Мы были счастливы, и ни одна из нас не была одинока. Но потом она провалилась на вступительных экзаменах в институт, а через год опять провалилась, и это очень тяжело сказалось на ней. Теперь она хочет скрыть свою рану, в ее возрасте они только это и могут. А я стала ей бесконечно далекой. Ни одно мое слово до нее не доходит. Даже не знаю, как с ней разговаривать. Какое горе вошло в мою жизнь. И какое вошло в нее счастье. Как бы Маричика смеялась, если б она узнала, о каком нелепом счастье идет речь! Она бы зашлась от смеха. А я — я бы умерла от стыда. И все-таки я могу быть бесконечно счастливой, несмотря на это горе, на эту катастрофу, случившуюся с Маричикой. Я даже не представляла себе, что сумею выдержать подобное несчастье. Вот она, Маричика, идет через сад и выходит на улицу в своей коротенькой юбке, со взлохмаченными волосами, с намазанными, тяжелыми от краски глазами, скользит своим крадущимся шагом молодой пантеры. Может, это пройдет у нее, может, я ничего не понимаю, может, ничего не происходит, как думает Магда (но она думает, чтобы не быть вынужденной тревожиться и переживать), может, и впрямь в эти ночи ничего не случается, может, это не имеет уже в наши дни никакого значения, даже если случается, может, и сама жизнь — совсем не то, что я думала, конечно, раз я оказалась неудачницей и не сумела устроить свою судьбу по-другому. Возможно, что молодость, это что-то совсем иное, возможно, что… возможно, что я уже не знаю, что можно и чего нельзя.

Но здесь, в холле, тихо, и во всем доме тихо, и ничто не мешает мне думать. Я могу воскресить в памяти его голос. Приди, родник живой, разлейся широко и обними меня. Нет, это не родник, это океан, целый мир, обратившийся в звук — глубокий, теплый, равномерный. Охвати, обойми меня, голос — ты мое время и пространство, ты моя вечность. Я тебя люблю, голос, люблю и слышу, погрузилась в тебя, и мне хотелось бы умереть сейчас под твое мягкое, гармоничное звучание. Вот уже десять лет, как ты изредка доходил до моего слуха, но я тебя не слышала, пока однажды вечером в саду ты не хлынул неудержимым потоком, заглушая все прочие голоса жизни. Мы вышли с Андреем в сад, чтобы принести Магде какую-то папку из сарая. Было темно и холодно, и ты, чтобы согреть меня, положил мне руку на плечи. Это был дружеский жест давнего друга семьи. Ты кладешь руку и на плечо Илоны, когда просишь у нее стакан воды, и на плечи многих других женщин. Ты очень дружелюбен, Андрей, слишком дружелюбен со всеми. Имеет ли это какое-либо значение? Но там, в саду, это была рука первого на земле мужчины, коснувшаяся первой на свете женщины, тогда, когда они очнулись от долгого сна неведения. От этого прикосновения я выпрямилась, как стебель, как молодой ствол, засыхавший на знойной земле, но снова оживший и вознесшийся до дальних звезд, едва видимых в ту ночь. Как постыдна молодость, ключом ударившая вдруг в миг полного отказа от счастья, вполне оправданного отказа. Как постыдно мое счастье, уже ничего не ждущее. Оно есть, и ему этого достаточно.

Как бы там у Илоны мясо не пригорело! Она всегда ставит его на большой огонь. А они все, возможно, придут только вечером. К обеду они возвращаются редко. А вечером Магда, может быть, придет с Андреем, чтобы вместе поработать. Неужели она придет сегодня с Андреем!

Так без шума, без особых происшествий, сменялись утро за утром. Маричика иногда приходила обедать, усаживалась за стол, уплетала с большим аппетитом, отсыпалась как следует, потом одевалась и уходила. Винтилэ возвращался домой часов в шесть, утомленный, с изменившимся лицом. То ощущение бодрости, с которым он уходил по утрам, за день полностью пропадало. Вопрос о его переводе в Бухарест то откладывался, то снова становился весьма актуальным. Там, в столице, он, архитектор Винтилэ Чобану, кому-то был нужен, кто-то очень в него верил, так как он построил в этом городе целые кварталы, носившие на себе отпечаток его личности, что нынче случается нечасто. В такие дни, когда о переводе в Бухарест говорилось как о чем-то вполне определенном, Винтилэ приходил более оживленный, повеселевший. Он не сразу решался говорить, вертел шеей, словно его душил воротник, и наконец заявлял во всеуслышание, так как к этому вопросу относился очень серьезно, тем более что дело касалось не его одного, а всей семьи:

— Видимо, вопрос о переводе в Бухарест выяснится в течение месяца.

Магда вскидывалась как ужаленная.

— В течение месяца? Об этом и речи быть не может. Сперва я должна стать главным инженером. В столице у меня уже не будет такой возможности. Там меня никто не знает.

— Зато мы будем вместе с Санду, и у Маричики появится больше шансов попасть в университет. Знаешь, другая среда…

Маричика, если она оказывалась за столом, тут же награждала всех презрительным взглядом:

— Я больше поступать не буду.

— А чем же ты будешь заниматься, дочка? — спрашивал Винтилэ мягко, но довольно равнодушно.

— А ничем.

— Где ж ты видела человека, который болтался бы всю жизнь попусту и не был занят любимым делом?

— А вам нравятся ваши занятия?

— Конечно! Твоя мать любит свою профессию, а я — архитектуру.

«Лицемеры! Лицемеры! — мысленно восклицала Маричика. — Год за годом они выбиваются из сил, стараются вскарабкаться выше, чтобы заработать побольше, чтобы заслужить чью-то похвалу. Но если я им это сейчас выскажу, они рассердятся. Лжецы, которые заставляют и меня лгать. Как же, нужны им синтетические волокна или новые дома! Да не могут они их интересовать! И что может быть общего между этим человеком с его животом, сном, потрохами и ревущими машинами, скрежещущими подъемными кранами и домами, в которых будут жить незнакомые ему люди! Лицемеры! Все предыдущие поколения лгали, лгут и они, лгут, чтобы быть при деле. Какими жалкими и пустыми они