Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

успевает разглядеть, что под слоем стеблей свернулась калачиком бездомная собака, та самая, которая в обед подлизывала капли похлебки, пролившейся из судков женщины. Он подходит к собаке, принимается ласково успокаивать ее:

— Так это ты, Кудлатый. Это ты кружил вокруг, не знал, как войти в свое укрытие! Ну и злая душа твоя хозяйка, если не впускает тебя в дом по такой погоде. Успокойся, не рычи, здесь хватит места на обоих, и вдвоем нам будет лучше. Вот так, радость моя, помаши хвостом, повиляй; даже в паршивого пса, вроде тебя, может вселиться душа милосердного человека, ты послан мне небом, а может быть, мамой или отцом, земля им пухом, ведь я как раз думал о том, как тяжело таким молодым расставаться с жизнью, которую они мне подарили… Сколько тебе лет, Кудлатый? Я слышал, вы, собаки, за год успеваете прожить столько, сколько мы, люди, за семь. Черт его знает, как это может быть, ведь и для вас от восхода до восхода проходит один день и одна ночь, но если это в самом деле так и тебе четыре года, то выходит, бедняжка, что ты старше меня! Ну, подвигайся ближе, у меня блох нет… Погоди, я достану из портфеля хлеб с повидлом, он, наверное, застыл, но я вижу, ты голоден, будешь рад и такому. Не повредил бы и глоток искариотовой цуйки, а то у нас, как говорится, от холода зуб на зуб не попадает… Послушай, что это у тебя сверкают глаза, ты случаем не волк? На, хватай! Ага, коли ешь хлеб с повидлом, стало быть, не волк, и мы поладим…

От рухнувшей вышки сохранился зацепившийся за один из столбов лист кровельного железа, и он гремит барабаном под дьявольскими порывами вьюги, ветер осыпает его пулеметными очередями снега, сгибает и выкручивает, как сломанное крыло.

— Ну, Кудлатый, как думаешь, доживем до утра? Как еще эта развалюха не свалилась тебе на голову? Мне повезло, если бы я отсюда не ушел, все эта гора щепок похоронила бы меня под собой, и кому бы теперь ты вилял хвостом? Сиди, где сидишь, говорю тебе — от этого одна польза, куда рвешься? Лежи спокойно, слышишь, а если увидишь, что меня одолевает сон, начинай лаять, бросайся на меня и кусай, пока я не проснусь, слышишь? Как, черт возьми, удалось тому типу обучить Пуму узнавать, когда человек засыпает?

Продолжая разговаривать с собакой, он как можно удобнее устраивается в норе под кукурузными стеблями, усаживается на портфель и прижимает колени к груди. Натягивает воротник ватника по самую макушку, оставив под козырьком кепки отверстие для глаз, чтобы видеть в темноте, и старается как можно дольше сохранять тепло собственного дыхания. От намокшей и свалявшейся шерсти свернувшейся калачиком собаки воняет псиной; пес дрожит всем телом, чуть слышно постанывает и дышит часто и мелко, как тот больной астмой ребенок в поезде. Послушно пристраивается подле его ног и старается просунуть обледеневшую морду ему под мышку. Шум, топот и хрип вьюги мало-помалу отступают, но потом вьюга вдруг возвращается, свистя языками поземки, разражаясь громовыми раскатами и издавая такие стоны, словно умирающие со всей земли собрались в одном месте.

Добрикэ смотрит на снежную свистопляску, проглатывает слюну и слушает, как трещат в лесу ветви, как навзрыд хохочет метель, как порывы ветра, словно в барабан, стучат в лист кровли, повисшей над его головой. Смежаются, отяжелев от недосыпания, веки, и уже не различают звуков глохнущие от жаркого сна уши, голова его клонится на собачий загривок, и серая мгла оцепенения струится в мозгу, перебивая мысль, словно водопад — приглушенный, пушистый и безмолвный.

* * *

— Что с тобой, а? Теперь ты сам лаешь?

— Да, лаю. А ты кто?

— Я уже говорил — жратву тебе ношу… Что за дьявольщина с тобой творится?

— Пума засыпает, не видишь, что ли? Взгляни, как она дремлет, мерзавка. Шестьдесят три года не спала, а теперь с ног валится — спать хочет…

— В таком разе, пусть себе спит, какого дьявола тебе еще надо, я ведь говорил, не худо бы и нам иногда выспаться, черт побери этот вонючий подвал.

— Еще выспимся, а пока придется немного подождать, ясно? Мы с Пумой поменялись ролями. И мисками, разумеется… Эта животина думала меня с ума свести, а теперь сама спятит. Что — зеваешь, стерва? Аж скулы сводит — спать хочется; но учти, ты у меня теперь глаз не сомкнешь. Лопну, а спать тебе не дам!

— Ты, часом, не свихнулся, приятель? Ведь только помешанным чудится, будто у них в голове суслик свистит, оттого они и лают.

— А я и верно свихнулся.

— Так скоро?

— Скоро, говоришь? Побыл бы ты на моем месте… Есть тут один, он до сих пор изображает из себя жестянку, бегает по двору дома умалишенных и будто бы дребезжит, а как увидит собаку, — это мне инспектор рассказывал, — бросается рыть яму и забрасывает себя землей; не слышал?.. Вот она, жестянка, держи! — И он изо всех сил швыряет железную миску в стену камеры.

От грохота Пума испуганно вскакивает на ноги, а миска подпрыгивает и глухо дребезжит, как смятая жестянка.

* * *

Он вздрагивает. Собака, лежащая рядом, пытается освободиться из его объятий. Кровельный лист, болтавшийся на столбе, сорван ветром, и от удара о деревянные останки вышки дребезжит, как та самая жестянка. Добрикэ машинально гладит испуганную собаку по спине, чтобы успокоить. Хочет сказать ей что-то важное, но снова погружается в дрему. В ушах у него стоит шелест кукурузных початков, сухих, как бумага, мертвых листьев, словно бушующая рядом вьюга снова принялась листать пергаментные страницы своей старой книги.

И пока он лежит, затерявшись между сном и явью, между жизнью и смертью, мерещится ему, будто святая Пятница спустилась с небес, приняв облик толстухи-трактирщицы из «Веселой похлебки», примостилась где-то у него за спиной и изучает список должников, куда вписаны самые разные проступки и прегрешения. И вдруг как заревет на него властным голосом, как завоет метелью-вьюгою:

— Ты великий грешник, Опря Добрикэ, мой жалкий раб, это я говорю тебе, святая Пятница, а мне про тебя все известно; отвернулся ты от меня, переметнулся к злодеям моим, перестал почитать меня, забыл про долг и страх свой перед силами небесными, за что ныне ты и отринут мной, замерзаешь и стынешь здесь, дабы еще горше показались тебе в аду пламя жаркое и смола горючая…

И толстуха, в семь шуб укутанная, светясь ярким венцом вокруг чела, с громким хохотом и рыданиями принимается кружить