Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

ждет впереди. Толстуха поднимает глаза, замечает, что он все еще не ушел, и на лице ее появляется выражение удивления и любопытства. Добрикэ выдерживает ее взгляд, стеснительно улыбаясь. Он еще не может взять в толк, в чем его подозревают, в то время как она пытается скрестить руки на груди, но не может и смотрит на него с явной неприязнью.

Он платит за цуйку и нагибается, чтобы поднять портфель. Мучительно подыскивает слова благодарности, надеясь получить у хозяйки разрешение остаться до утра, но как раз в этот момент в харчевню входит тощий человек, при виде которого женщина в испуге скрывается внутри дома, а конопатый принимается усердно вытирать цинковую стойку. Следом тяжело вваливается пузатый унтер, стряхивая с себя снег и с отвращением оглядываясь кругом, словно кто-то насильно впихнул его в скверное место.

— И ты еще плачешься, что у тебя мало клиентов, господин Янку! — говорит он.

— Почему не закрываете, а? Жжете свет и дрова из-за стопки цуйки? А кто будет готовить потроха на завтра?

— От полуночной выпивки всякое непотребство снится, — замечает унтер, с головы до пят оглядывая Добрикэ.

— У меня такая цуйка, господин Стамате, просто мечта! Прочищает мозги и поднимает дух даже у застоявшегося рекрута… Поставить подогреть? Эй, сбегай к госпоже, пусть нацедит той, из Огретина… Так что, господин Стамате, ты не думай, будто я попусту зазвал тебя на ночь глядя, сейчас сам убедишься. Взгляни-ка. — И человечек открывает реестр должников. — Так вот, восемнадцать человек из того списка — мои клиенты. Я ничего не говорю, в ваши дела не встреваю, можете драть с них шкуру, жать из них масло, солить их или еще как-нибудь вправлять им мозги — дело ваше, но мне-то кто платить будет? Я давал им в долг, потому что у меня соглашение с «Конкордией», а не то бы…

— А почему бы тебе не договориться с «Конкордией»?

— Давай говорить серьезно, господин унтер! Там в это не вмешиваются, дескать, это вопрос политический! А разве не там же, в «Конкордии», составили для вас этот список? Взгляни-ка, — настаивает хозяин харчевни, подсовывая реестр под нос унтеру. — Иордаке обедал три недели… Василе Чупиту отпущено в долг семнадцать похлебок, тридцать две мамалыги и восемь порций рыбы. Столько же задолжал и его брат. Штефан Божбич не платил мне весь прошлый месяц, Замфир должен за пятнадцать порций второго и столько же первого, — еще бы, ведь он мастер, всегда обед из двух блюд берет… Ангел, его помощник, — только похлебку с двойными порциями мамалыги… Даже Арсен, этот голодранец, и тот брал четыре раза по нескольку горшков требухи для своих цыганят. К нему у меня претензий нет, пусть за ним и останется, при всем том он был всегда самым аккуратным, за душой ничего, а гордый, как черт, пусть его долг пойдет за упокой души моего тестя; не поверишь — тот ел за пятерых, пока не умер от столбняка в сортире… Прости ему, господи, очень уж дочь на него похожа, она ведь тоже может чем-нибудь подавиться, но я тебя спрашиваю, мне-то кто долг отдаст? Я-то чем согрешил, чтобы пойти по миру с сумой!

— Полно, полно, не гневи господа… Ну, чем я могу помочь? Лучше бы ты присматривался и прислушивался ко всему, что болтали эти бездельники, приходя сюда, а то ты ведь и понятия не имел, кого кормишь… А это еще кто? — подозрительно спрашивает он, кивая назад.

Добрикэ обматывает кашне горло, натягивает кепку на синие уши и, пробормотав «счастливо оставаться», медленно направляется к двери.

— Эй, господин хороший! — кричит ему вслед унтер.

— Я? — спрашивает Добрикэ с дрожью в голосе.

— Да, ты! А вещи мне оставляешь? Или они тебе больше не нужны? — И он указывает на портфель, забытый возле печи.

Конопатый парнишка кидается вперед, поднимает портфель и протягивает Добрикэ.

— Спасибо…

— Пойду закрою ставень, — говорит он и выходит следом. Оказавшись на темной улице, юный Искариот подходит вплотную к Добрикэ и шепчет: — Дядя, а я знаю, кто вы…

— Откуда тебе знать?

— Додумался… Приходите завтра к двум, я вам кое-кого покажу. Я в людях разбираюсь! Думаю, моя госпожа вас тоже раскусила, хоть она и по-другому судит… До свиданья!

В спящем городке, как в пустыне, жалобно стонет вьюга. Гудит одиннадцатичасовой гудок. Торопливые тени пробираются между сугробами. На углу улицы отбрасывает неверный свет одинокий фонарь, где-то гремит под порывами ветра сорванный лист кровельного железа, наводя страх на окрестных собак.

Он всматривается в темноту, но уже в двух шагах ничего не видно. У него еще теплится надежда встретить по дороге машину, которая подобрала бы его и увезла куда угодно, лишь бы оказаться в кабине шофера, укрыться от бури и холода. Он останавливается возле фонаря и смотрит вдоль пустынной улицы. Огонек газовой лампы защищен со всех сторон закоптевшими стеклами, по которым ветер хлещет с неистовой силой. На деревянный столб фонаря налеплены бумажные листочки. Он пытается разыскать какое-нибудь объявление о сдаваемой комнате, как вдруг взгляд его падает на недавно приклеенное воззвание, написанное свежими, расплывшимися от снега чернилами. Когда он дотрагивается до него, то чувствует под бумагой влажный, еще не просохший клей. Он не может поверить собственным глазам. Ему начинает казаться, что это послание специально адресовано ему, что в нем содержится нечто важное, от чего зависит весь смысл его пребывания в этом терроризованном городке. Он пытается прочесть, но слова разобрать невозможно. Пламя фонаря слабеет, он почти вплотную приближает глаза к лоскутку бумаги и, привстав на цыпочки, с напряжением вчитывается в текст.

Но лампа гаснет. Он мало что понял, ему не удалось прочесть все слова подряд, одно за другим, а лишь те, где чернила еще не успели расплыться.

В конце улицы он замечает остановившийся грузовик; силуэт шофера, прислонившегося к машине возле одного из колес, кажется ему знакомым. Он бросается к нему и в каком-то ребяческом восторге сильно хлопает по плечу. Тот поворачивает рассерженное лицо и с раздражением кричит:

— Ну ты, какого черта!

— Простите, — испуганно бормочет Добрикэ, — я подумал на одного из моих друзей… Он тоже шофер…

— Проваливай! Твое счастье, что я занят, а то бы ты у меня схлопотал.

— У приятеля, про которого я говорю, что-то неладное с почками. Он то и дело вылезает из машины и пристраивается у дверцы, как и вы, только очень часто… Я приехал вместе с ним сегодня утром, из Тырговиште… Вы на него похожи, вот я и обрадовался встрече. Может, вы его знаете?

— Кого его, чучело? — спрашивает