Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

красной косынкой, которую он купил ей перед забастовкой на «Орионе»; ему бы остановить ее, взять за плечи и дать себя увлечь куда-нибудь, чтобы спрятать голову в ее колени и унять биение сердца, которое готово выскочить из груди. А может, это была не она; ну, конечно, не она, иначе он услышал бы ее, и тогда кончилось бы это тягостное, грозное и неожиданное молчание, которое будто только и ждет его прихода, чтобы взорваться…

* * *

Далее в его воспоминаниях все смешалось — ему на удается расположить впечатления минувшего дня в связную цепь событий, на матовом стекле памяти выделяются лишь отдельные разрозненные обрывки, словно выхваченные лучом маяка, который, медленно вращаясь, вспарывает мрак забвения… Вот лицо Могоша, странно бледное, будто у мертвеца, с прядью бесцветных пожухлых волос, падающих на белый, неизменно влажный и отливающий перламутром лоб с почти прозрачной кожей… Кружка воды, которую он пьет с жадностью… Удар, пришедшийся ему по руке, неожиданно очень сильный: «Ты что, с ума сошел! Мало вам одного чахоточного, хочешь и ты свои легкие загубить?..» Наступившее тяжелое молчание… Он уже собирается двинуть кулаком по этим серым губам, но Могош нагнулся за упавшей кружкой, и отбитая эмаль тихо поскрипывает в его пальцах…

— Почему молчит сирена, эй, слышь?

— Не знаю.

— Речь шла о сигналах. Три длинных гудка, три коротких, опять три длинных и три коротких, как на тонущем судне.

Типографский станок — старый «бостон» времен прошлой войны — дребезжит расшатанными деталями, художник вкладывает очередной лист, а Добрикэ быстро поворачивает рычаг; ускоряя темп, они пытаются добиться слаженности в движениях, но безуспешно: как только смолкли сирены, время словно остановилось.

— Слышишь? Почему она замолчала? А этот Брекан что смотрит, черт его побери?

— Какой Брекан?

— Да этот, с железякой, что охранял сирену. Так, кажется, его зовут. Отняли ее у него, что ли?

— Что отняли?

В низкой комнате под крышей душно и жарко, пахнет плесенью и масляной краской. На стенах, на полу, на диване и на полке с книгами по античной керамике — десятки незаконченных картин: цветы геометрической формы, человеческие лица из разноцветных треугольников, зеленые закаты, фиолетовые или оранжевые обнаженные тела, и на каждой картине какой-нибудь стул; стулья самые разные — низкие, высокие, искалеченные, на колесах, с ножками, стулья-качалки, стулья гнутые, плоские — словно навязчивая идея неподвижности.

— Слышишь, а? Почему бы и тебе не выходить гулять на воздух хотя бы по ночам, ты бледен, как монахиня, ей-богу, а плесенью здесь воняет — с ума сойти можно. Как будто капустным рассолом малюешь или сгнившими корнями.

— Ладно, поехали дальше.

— С такой физиономией тебе бы лучше поэтом быть или попом, посмотришь на тебя — святой Сысой-мученик, да и только; и рисуешь одни фиолетовые тела и колченогие стулья, другого небось ничего и не умеешь?.. Слышишь, что говорю? У меня вдрызг поломали велосипед… Лошадь растоптала, остались рожки да ножки; у нее такие подковы — танк могла бы продырявить.

— Считать не забывай!

— Считаю, не слышишь, что ли?

— Сколько уже оттиснули?

— Штук четыреста.

Неожиданно раздается отдаленный звук сирены: он через секунду прерывается, затем слышится снова и опять прерывается, словно зажатый железной рукой, похожий на стон забиваемого животного; за тремя продолжительными сигналами — три коротких, снова три продолжительных и три коротких, как голос тревоги или крик о помощи…

Они останавливаются, переглядываются и вновь лихорадочно берутся за работу. Откуда-то из другой части города доносится вой еще одной сирены, потом еще одной, — и снова из гигантского, расстроенного органа несется апокалиптический рев еще более мощный, чем в первый раз, более буйный и неукротимый.

За окнами медленно опускаются ранние сумерки туманного зимнего вечера, ярче становится свет лампы, только картины на стенах кажутся еще более мрачными.

У дверей в конце коридора, ведущего в мансарду, слышится стук. Художник останавливает работу и прислушивается. Это условный знак, и он идет открывать. Возвращается в сопровождении девушки лет восемнадцати, высокой, стройной, с длинными распущенными волосами, которые в беспорядке выбиваются из-под белой вязаной шерстяной шапочки. Лицо ее раскраснелось от бега, яркие губы влажно блестят, она часто дышит. При виде Добрикэ она вздрагивает и испуганно смотрит на Могоша.

— Это свой человек. А ее зовут Стелуца.

Девушка протягивает ему тонкую руку с длинными, холодными, липкими, будто перепачканными в сахаре пальцами, и он не может удержаться, чтобы, разжав пальцы, не взглянуть на свою ладонь.

— Ребята конфет купили в пирожковой Коловоса… У меня не нашлось во что завернуть. Сгрызла их по дороге. Вот руки и липкие, — говорит она, облизывая ладошку. — Много вам еще? Вы ведь знаете, зачем я пришла?

— Что там творится? — угрюмо спрашивает художник.

— Их арестовали! Заманили в ловушку… Дирекция пригласила их на переговоры с хозяевами предприятия и…

— И что?..

— При выходе их схватила полиция.

Девушка говорит сбивчиво, часто переводя дух, проглатывая с воздухом и слова.

— Это безумие, они выбили все стекла в конторе и, наверное, разгромили все внутри. Народ сходится к полицейскому правлению. Меня на улице ждут восемь ребят… Напрасно ты так на меня смотришь, сюда я их не повела. Остались в пирожковой Коловоса, сидят как на угольях. Они из Союза коммунистической молодежи, я их хорошо знаю. С их помощью можно за полчаса весь город поднять. Вы готовы?

Могош, ни на минуту не прекращавший прижимать к свинцовой плите листок за листком, протягивает девушке одно из воззваний. Она нетерпеливо выхватывает его и идет к свету. Прочитывает единым духом, поднося к самым глазам, как делают близорукие.

— Хорошо, — просто говорит она, отодвигая со лба упавший локон. — Это нам и было нужно! — Она поворачивает к ним сияющее лицо с загоревшимися глазами, лоб ее испачкан типографской краской. — Сколько их у вас?

Могош показывает ей на осколок зеркала, прикрепленный к оконной раме. Потом с мягкой, снисходительной улыбкой протягивает носовой платок.

— Ты невыносим, — говорит она и, послюнив кончик платка, старательно вытирает лоб.

— Лицо человека должно всегда быть чистым…

— Даже теперь?

— Даже теперь.

— Тогда почему бы тебе не вытереть лица и этим? — Она показывает на картины.

— Это игра воображения, абстракция. Я живу идеями. Сколько оттисков мы сделали, старик?

— Я уже потерял счет. Что-нибудь около четырехсот восьмидесяти.

— Этого хватит. Стелуца, забирай их — и за дело. Распредели между ребятами. Только не в пирожковой Коловоса. Банки с клейстером, если потребуется, найдете в мастерской у грека. Спросите у него, он знает где.

Девушка прячет листовки под кофточку. Бегом спускается по лестнице и исчезает, словно вихрь, как и появилась.

— А разве мы не уходим? — спрашивает Добрикэ, видя, что художник