Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

так же как в хоре сирен — каждую фабрику. Где-то впереди, к северу, в самом отдаленном конце города подает голос «Вега». Вблизи вокзала к нему примешиваются голоса заводов «Конкордия», «Стандарт», «Астра-Ромынэ» и «Униря». Справа слышны «Лучиана», «Доробанц» и «Фероэмайль». А на востоке — «Комета» и «Редевенца». Снизу, где переплетаются железнодорожные пути вокзала, несутся непрерывные, пронзительные и раскатистые, словно в горах, гудки стоящих у перрона паровозов.

Опершись на перила моста, он жадно смотрит вокруг. Сотни людей поднимаются на мост, бегут мимо него и, перекликаясь, показывают друг другу пришедший в движение город. А надо всем этим гремит хор сирен, как будто десятки рук, яростно, подолгу и не договариваясь, одновременно нажимают на клапаны гигантского органа.

Со свинцового неба все сыплет и сыплет мокрый синеватый снег, и из-под вокзального моста, словно из горлышка бутылки, вместившей всю землю, с воем вырывается ветер. Поредел дым над трубами заводов — знак того, что огонь под ними потух. Последние облачка пара рассеиваются над сочленениями паропроводных труб. Нефтеочистительные заводы умирают, остывают машины.

Добрикэ выбирается из толпы и, горя нетерпением, нажимает на педали. По черной, пропитанной мазутом дороге он доезжает до конца улицы Михай Храбрый, а там снова слезает с велосипеда и идет пешком. Улица, ведущая к нефтеочистительным заводам, напоминает муравейник. Все бегут. Женщины из предместий, дети, рабочие с ближайших фабрик, учащиеся гимназий «Петра и Павла» и «Спиру Харет», которые прослышали про готовящиеся события и удрали с занятий, нефтяники с «Румыно-Американской», отработавшие ночную смену, — все мечутся как сумасшедшие среди оглушительного гомона. Попадаются, однако, и поспешающие изо всех сил полицейские, конники кавалерийского полка, пехотинцы с примкнутыми штыками. Цокают копыта, екает в брюхе у разгоряченных лошадей селезенка, слышно прерывистое дыхание, видны перекошенные лица, горящие отчаянием глаза, растерянные физиономии сбитых с толку людей и подгоняемых окриками солдат; блестящие погоны офицеров в февральскую стужу кажутся еще более яркими, а их помятые, забрызганные грязью мундиры утопают, словно в глине, в человеческом месиве растревоженных будней. Крики женщин, град брани и проклятий, презрительные или иронические усмешки, хлопья мокрого снега, словно вялые шлепки хлыста, — все это напоминает необычное состязание, лишенное, на первый взгляд, всякого смысла, но таящее в себе самом единственно разумное объяснение человеческих усилий, паники, отчаяния. Военные — верхом, пешком или на грузовиках — хотят любой ценой опередить штатских, но и рабочие в расстроенных колоннах знают, что, только прибыв первыми, они могут рассчитывать на успех. И те и другие продвигаются вперед с неимоверным трудом, словно продираясь через коварные живые заросли, а большей частью топчутся на месте, сдерживаемые бесконечным потоком людей, путающихся в собственных ногах. Видимо, в выигрыше одни только кавалеристы; натянув удила, кони нервно всхрапывают и, упираясь копытами в грязь, врезаются в шевелящуюся стену толпы, раздвигая ее твердокаменным брюхом, до крови рассеченным острыми шпорами всадников.

Пробившись в голову колонны, он вновь садится на велосипед, но ехать трудно, и чем дальше, тем труднее, словно под колесами бродящее тесто, расплавленная смола или ил, — но он продолжает крутить педали, ведь нужно что-то передать тем рабочим с «Румыно-Американской», которые забаррикадировались на заводе; что именно передать — он уже точно не помнит — золотую ракушку или очень важную новость от рабочих «Астры». Позади него бурлит человеческий поток, тысячи лиц, побагровевших от бега, тысячи вылезших из орбит глаз, тысячи ног, топчущихся в черном от мазута снегу, тысячи раскинутых или воздетых к небу рук, тысячи разинутых ртов, жадно хватающих воздух или надрывающихся в крике. Где-то впереди уже можно различить силуэты тех, кто закрывает заводские ворота.

Но за его спиной с диким топотом скачет лошадь, слышно, как она разгоряченно храпит и как дрожит под ее копытами земля. Он в испуге поворачивает голову и совсем рядом с собой видит потный, побелевший от выступившей соли круп, взмыленную морду животного и мускулы, перекатывающиеся под блестящей кожей, как шестеренки машины, запущенной на полную мощность. Над конем размахивает плетью, нанося удары направо и налево и истошно требуя разойтись, человек в военной форме. У человека изможденное лицо, горящий взгляд и стиснутые челюсти.

Оцепенев, Добрикэ роняет ногу с педали велосипеда, поскользнувшись, пытается выровняться, но не успевает и падает под копыта лошади. Прямо над ним взлетают блестящие копыта, плеть рассекает воздух, свистя, как клинок с маху опускаемой сабли; забрызганный грязью живот на мгновение нависает над ним мокрой глыбой. Он закрывает глаза и инстинктивно, будто щит, выставляет перед собой велосипед. Всадник криво усмехается, натягивает поводья, словно дрессировщик, и сечет плетью воздух, выкрикивая ругательства. Вдруг поводья ослабевают, испуганная лошадь ищет опору, но уже не может удержать равновесия и, оказавшись прямо над велосипедом, обрушивается всей своей тяжестью вниз, так что копыта вонзаются в велосипедные спицы. Добрикэ остается в стороне, целый и невредимый; из-под глубоко всаженных шпор хлещет алая кровь, слышится дикое ржание, с лошадиных губ хлопьями летит белая пена, и на взметнувшихся вверх копытах, застрявших меж спутанных спиц, повисает изуродованный велосипед. Сзади живым валом накатывается людская толпа, с гневным шиканьем и свистом… Как в тумане, снова видит он окровавленное брюхо лошади, — ее бьет странная дрожь, будто под кожу к ней заползли пиявки, — и блеск подков в сетях искореженного железа. Внезапно взвившись на дыбы, животное сбрасывает всадника на землю. Тот хочет подняться и бежать дальше, но толпа уже настигла его, и человек с плетью тонет в свалке. Лошадь опрокинулась на спину, и над морем голов замерзшей на миг черной людской волны виднеются лишь ее копыта, они смешно трепыхаются в воздухе, вдребезги разнося велосипед. Черная толпа поднимает и, Добрикэ, но он не чувствует никакой боли, только бессильно цепенеет тело, и он хрипит, пытаясь крикнуть людям что-то важное, сказать, что он добирался сюда ради них, и несправедливо, что его постоянно принимают за другого только потому, что он здесь одинок, совсем одинок.

* * *

— Ты слышишь? — шепчет ему чей-то голос, хотя вокруг только свист вьюги, — Слышишь?

— Ну, чего тебе?

— Не давай суке есть, лучше сам лопай ее жратву, потому как шеф подмешивает туда какое-то снадобье, от которого у нее пропадает сон. Вот почему эта стерва и сама не спит, и всем нам спать не дает в этом сыром и вонючем подвале.

— А ты кто?

— Я ношу тебе жратву, но если ты на меня капнешь, я тебя изувечу, — раздвину лапы и вгоню промеж них еловый кол, да так, чтобы ты уже никогда не смог его вытащить, понял? Вот уже три ночи эта стерва будит меня