Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

Он оказался в глубокой долине, где торчат десятки черных вышек, напоминающих горелый лес. Склоны долины ободраны, словно по ним прошлись гигантские когти. Внизу, на уходящих вглубь ступенях, выстроились чаны с неочищенной нефтью; их стенки матово поблескивают, коричневая жидкость на морозе загустела. На ровных площадках, выдолбленных в склонах долины, высятся пузатые резервуары, соединенные между собой черными трубами с гигантскими вентилями. На самом дне долины — несколько примитивных котлов, под которые инжекторы нагнетают гигантское пламя. Разверзшись, словно ворота в ад, дымящаяся долина стонет от напряжения, подобно кратеру вулкана. Человеческий муравейник суетится вокруг буровых вышек: люди длинными шестами помешивают в чанах мазут или раздувают под котлами огонь. По земле, где снег лежит вперемешку с мазутом, от вышки к вышке тянутся толстые цепи, трубы и рычаги; словно огромные черные пауки, вдавленные в землю, они тщетно пытаются сдвинуться с места, шевеля тонкими, перебитыми в суставах ножками. По краю долины из-под шапок грязного снега таращатся глазницами окон два ряда одуревших от газа хибар, — кажется, они собрались съехать вниз по голому, изъеденному кислотой косогору. Вцепившись в колючую изгородь, которая окружает долину, какая-то женщина зовет охрипшим голосом: «Силе-ее! Силее-е! Силе!..»

Вверху, при входе на буровую, сверкает бронзовый орел с распростертыми крыльями, под которыми видны огромные желтые буквы, составляющие слово «Аквила»[5].

— Эй, ты, рожа! А ну, брысь отсюда! Оглох, что ли? Эй, слышь? А ну, убирайся! Тебе говорят!

— Мне? — переспрашивает он, с недоумением глядя на верзилу в пастушьем кожухе.

— Да, тебе, кому же еще! Сколько времени слежу за тобой! Давай проваливай!

— Ладно, только где-нибудь нужны ведь люди, хотя бы на поденную работу! — бормочет он, чтобы как-то объяснить свое появление.

— Ступай к ямам. Их всего больше, и они мелкие, как раз для тебя.

К охрипшей женщине словно вновь вернулся голос, и ее крик, похожий на рыдание, снова слышится из-за проволочной изгороди: «Силе-е-е-е!.. Сил-е-ее! Силе-е!»

Возле Гуры-Окницы Добрикэ обнаруживает несколько ям. Это — квадратные колодцы, вырытые кирками до нефтеносного слоя и обшитые буковыми досками; покрытые нефтью доски блестят, как черная чешуя. У каждого колодца ходят по кругу две лошади с завязанными глазами, припряженные к вращающемуся деревянному веретену. Они приводят в движение систему деревянных зубчатых колес и огромную, с бочонок, катушку, сплетенную из прутьев, на которую наматывается толстый, просмоленный и скользкий, как змея, канат. К концу каната прикреплена бадья с металлическим балластом, которая при разматывании веретена опускается в глубь колодца, а затем возвращается, полная нефти. Человек, который водит лошадей по кругу, гикает и хлещет мокрым кнутом по их потным бокам, от которых валит пар. Через равные промежутки времени бадья появляется, покачиваясь под устьем колодца, и с масляным плеском изливает содержимое в специальный желоб.

Так, капля по капле, выжимают люди сок земли, насильно выдавливая черное масло в деревянные желоба, которые отводят собранную нефть в чаны. С одного взгляда на холмы он угадал все расположение подземных месторождений — по рядам выросших над землей вышек, чернеющих колодцев, откачивающих насосов, чей хаотический рисунок изменил облик поселения, раскинувшегося по долине нефтеносной реки. Повсюду вблизи вышек с номерами и названиями крупных нефтедобывающих фирм виднеются примитивные установки местных жителей, притулившиеся у подножий мощных буровых, словно теми и другими овладело нетерпеливое, лихорадочное стремление как можно больше и скорее истощить недра земли. Их убогий вид напомнил ему свору изголодавшихся дворняжек, в немой ярости рвущих друг у друга кость, оставленную грозным и своенравным сторожевым псом.

Хотя мороз ослабел, снежный смерч хлещет по сугробам и поет в телеграфных проводах, словно играет струнами расстроенной скрипки. Утренний воздух и дымчатые дали, едва успев проясниться, снова начинают чернеть. Городок съежился в котловине меж заснеженных холмов, укрывшись нападавшим снегом, будто покрывалом, и вздрагивает от напряженного волнения земных глубин.

Улицы пустынны. Только у одного перекрестка из крытого грузовика выскакивают несколько жандармов в синих шинелях. Они приплясывают, разминая онемевшие ноги, и непрестанно дуют в сложенные горстью ладони.

Опасаясь, как бы это не оказались те самые жандармы, которые пытались утром остановить грузовик, Добрикэ ищет глазами, куда бы юркнуть. Прямо по дороге — харчевня: «Веселая похлебка. Общедоступная столовая». Он входит. Над дверью колокольчик, а пол, отмытый керосином, густо посыпан опилками. В круглой чугунной печке пылает огонь, на печке противень с мокрым песком. Эмалированная дощечка, прикрепленная к вытяжной трубе, гласит: «Благодаря лотерее Стэнойу миллионером можно стать во всех тиражах!» Ниже кто-то приписал мелом: «Ежедневно суп из потрохов и овощное рагу по-королевски».

На полке с бутылками, накрытыми крепоновой бумагой, объявление: «Чтоб клиент пришел опять, в долг не надо угощать». Ниже — другое, без рифмы: «Кредит на месяц только для надежных лиц». Слова «на месяц» вычеркнуты, и поверх них можно прочесть другие — «на неделю».

— Подать вам чего-нибудь? — слышит он за спиной тонкий голосок и только тогда замечает появившуюся из-за цинковой стойки взъерошенную голову паренька с усыпанным веснушками лицом.

— Дай мне вашей веселой, — шутливо отвечает Добрикэ, усаживаясь за стол, откуда виден весь перекресток.

Конопатый паренек отворяет дверь, видневшуюся за стойкой, и, просунув голову в соседнюю комнату, кричит по-петушиному ломким голоском, срываясь с баса на писк:

— Мадам Янку, потроха готовы?

Не получив ответа, исчезает за дверью, откуда возвращается с повеселевшей физиономией:

— Простите, сударь, похлебка не готова… Вы с «Конкордии»?

— Нет, а что?

— Посторонним мы в кредит не даем…

— А я плачу наличными.

— А-а-а!

Паренек не скрывает, что был бы рад, если бы нежданный гость убрался восвояси. Но у Добрикэ не хватает ни смелости, ни сил снова очутиться на морозе. Он смотрит на витрину, что позади стойки. За стеклом, забрызганным сывороткой, стоит посуда. Из противня с нарезанным кукурузным пирогом торчит кусок картона, а на нем — новые стихи: «Вот что стоит чаще брать, чтобы голода не знать». Ниже — цена. Добрикэ улыбается. Мальчишка смотрит на него с любопытством.

В кастрюле плавает средь мутной сыворотки кусок брынзы, на котором лежит намокший лист еще с одним стихотворением. Написанные химическим карандашом слова расплылись, и прочесть их невозможно. Зато под шеренгой засохших баранок — картонка с объявлением: «Фабрика — сплошной порядок, за два лея — одну, а за двадцать лей — десяток».

Он заказывает цуйку, порцию сыра и кусок кукурузного пирога. Конопатый приносит заказанное и ставит перед ним на стол.

— Стихи пишешь?

— Интересуюсь, — отвечает тот, заливаясь краской.

— Я сразу понял…

Он залпом выпивает стопку и заказывает еще. Онемевшие на морозе кости ноют от жары. Нестерпимо чешутся пятки, и у него возникает