Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

обрывистого холма, ощетинившегося, словно ежовая спина, лесом нефтяных вышек. В свете ранней зари мрачный пейзаж кажется синим. Сорочьим хором тарахтят паровые машины: Трах… Трах-тах-тах!.. Трах-тах!.. Трах!.. Трах-тах-тах… Трах-тах!.. Эхо разносит этот стук, и он со всех сторон осаждает съежившийся внизу городок. Сквозь надоедливую пелену редких снежинок мерцают на дальних холмах огоньки буровых.

Человек быстро нашел хибарку Архипа, притулившуюся чуть ли не в самом дальнем конце улицы, в глубине двора, вскарабкавшегося изгородью-кустарником на склон утыканного вышками холма. Он стучит в чуть светящееся окно; дверь ему открывает худая, испуганная женщина в мужском пиджаке, наброшенном на ночную рубашку. Она смотрит на него недобрым, пристальным взглядом, ожидая вопроса.

— Я ищу господина Архипа… Он ведь здесь живет?

— Здесь, но если ты тот, о ком он говорил, то ты пожаловал к шапочному разбору. Архипа нет дома.

— Вы его жена?

— Да, он мой мужик… Входи, ладно уж. И не шуми, малые спят. Ты из Плоешти?

— Да. Его должен был предупредить обо мне один человек, ехавший в Тырговиште.

— Ему передали, он всю ночь поджидал тебя.

Женщина наклоняется к устью печи и разжигает огонь. Достает несколько кукурузных початков, поливает их керосином. От пламени, которое принимается лизать холодную плиту, в низеньком помещении становится светло. Поперек постели спят четверо детей. У противоположной стены — другая постель, пустая, с откинутым одеялом — должно быть, женщина только что поднялась. Теперь, когда она, склонившись возле печи, разжигает огонь, тонкие ноги ее, покрытые гусиной кожей, с набухшими венами, бесстыдно оголены до самого верха. Под ветхой рубашкой болтаются иссохшие груди. Разогнувшись, женщина идет поправить раскрытую постель.

— Здесь тебе оставаться нельзя, так и знай! Я не спрашиваю, чем ты занимаешься, что замышляешь и что у тебя за дела с моим мужиком, людей вроде тебя тут перебывало немало, но если он попадет из-за тебя в беду, так и знай — обварю кипятком.

— Где мне его искать?

— Он велел сказать, чтобы ты его не искал. Я ответила, что даже на порог тебя не пущу, но теперь, раз уж ты пришел… У тебя глаза красные, как у кролика, на огонь смотрел, что ли?

— Не спал я…

— Похоже. Он сейчас как раз наверху, в Крикове. Пока туда доберешься, из последних сил выбьешься. Выходит он из дому на рассвете, а возвращается поздно ночью… А тебе он велел передать, чтобы ждал его вечером в условленном месте, он заберет тебя и отведет на квартиру. Подождешь?

— Где?

— За тупиком возле кладбища есть брошенная буровая с накренившейся вышкой, она еще горбылем обшита. Место там пустынное, есть где укрыться, никто туда не заглядывает… Понял? Спрячься под вышкой и жди. Слышишь? Но не вздумай искать его на работе или спрашивать про него в поселке, — я уж не знаю, что там у них стряслось, но за ним, сказывал, по пятам ходят; боже правый, ведь он не крал, никого не обманывал, только работал, как ломовая лошадь в упряжке, — с утра до ночи; и если с ним что случится, забью окна подушками, разожгу в тазу уголь и поставлю гореть посреди комнаты, чтоб уж разом со всем покончить… Или пойду в полицию и расскажу все, что знаю, — вот увидишь, я на все решусь. — Говоря это, женщина прибирается в комнате, неуклонно оттесняя гостя к дверям.

Он хотел бы задержаться подольше, шарит взглядом по комнате, подходит к висящей на стене свадебной фотографии в рамке, снимает ее с гвоздя и долго вглядывается в лицо Архипа.

— Это он?

— Он.

У мужчины на фотографии выпяченный подбородок, длинные брови, широкий рот с толстой, оттопыренной нижней губой, растянутой в вымученную улыбку жениха, которому велели улыбаться.

Женщина забирает у него из рук фотографию, любовно обтирает стекло от пыли и снова вешает ее на место, после чего обращает на него просветленный взгляд, словно лишь теперь видит впервые.

— Ну, приятель, отправляйся, да не забудь — встреча за кладбищем, на заброшенной буровой, когда совсем стемнеет. И не задерживай его долго, не мытарь, а то возвращается по вечерам совсем разбитый и даже поесть не может… Я ему так и сказала — даже на порог не пущу, но очень уж он за тебя просил, дескать, на работу не пойдет, сам будет тебя ждать… И вот что еще тебе скажу — забудь, что заходил сюда, и больше не появляйся, не то я заговорю с тобой по-другому, безо всяких церемоний; мне ежели что не по вкусу, так уж не по вкусу; слава богу, неприятностей нам и без того хватает… Ну, ступай, укройся где-нибудь, притворись, будто работу ищешь, — так и мужик мой сказывал — толку все равно не добьешься, — или зайди в какой-нибудь кабак, глядишь, время-то и пробежит незаметно… Да еще он наказывал остерегаться жандармов, очень уж они обозлены; с позавчерашнего дня, когда все решили бросить буровые и махнуть в Плоешти, сразу заарестовали человек сорок, а к самым беспокойным приставили шпиков, — те прицепились к ним, как репей, и ходят по пятам… Ну, будь здоров, и чем реже мы будем видеться, тем лучше; ступай, — дети могут проснуться, а я не хочу, чтоб они тебя здесь увидали…

* * *

Очутившись снова на морозе, он понимает, как хорошо было бы остаться там, в доме со спящими ребятишками, где пахло дымом от горящих початков и рассолом укропа и сельдерея.

Нетвердым шагом он направляется в ту сторону, откуда пришел. Дорога разрыта гусеницами тракторов, черна от мазута, пролившегося из цистерн; к центру городка она постепенно понижается, следуя долиной замерзшей речушки. Из занесенных снегом дворов выходят люди, отправляясь на работу. Лают проснувшиеся голодные собаки, и все слышнее становится грохот паровых двигателей. Повсюду — по склонам пригорков, во дворах домов — видны буровые вышки; вышки поднимаются среди оголенных, черных, как смола, акаций. Похоже, что сами рабочие в засаленных, пропитавшихся мазутом спецовках тоже вырвались из недр земли вместе с нефтью. В утреннем воздухе чувствуется острый запах мазута, к которому примешивается сладковатый, вызывающий тошноту привкус минеральных удобрений и резкий запах бензина. Там и сям, над верхушками труб, факелом горит газ. И Добрикэ шагает вперед, неотрывно глядя на эти огни, которые сгоняют с грязно-белого снега последние тени ночной тьмы. Он ежится от холода под своим старым ватником, втягивает голову в плечи, так что со спины кажется, будто у него совсем нет затылка, а из-за того, что он маленького роста и съежился, его легко принять за подростка.

Мощные тракторы терзают гусеницами мерзлую землю, к буровым подымаются тягачи и