Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

народ успокаивать? — перебил железнодорожника один из слушателей, до сих пор не проронивший ни слова. — Да и ты хорош, брунет! Может, ты из тех, кому нравится кобыле под хвостом прижигать; смотри, как бы самому не обжечься!..

Наступило молчание. Что-то было в тоне говорившего такое, отчего пропала всякая охота возражать. Тишину нарушал лишь перестук колес, завывание метели да свист поврежденной батареи под одной из скамей в голове вагона, выдыхавшей горячий пар, от которого запотевали стекла. Из-за слишком непривычной тишины храпевший мужик проснулся в растерянности, а больной ребенок разразился плачем. Перед ближайшей станцией железнодорожник взял свой просмоленный сундучок, зажег фонарь и выпрыгнул на ходу. По той поспешности, с которой он собрал свои вещи, и по тому, как неторопливо вышагивал затем по пустынному перрону станции, было ясно, что сойти он решился в последний момент. Повсюду рыскали шпики, и в такие времена немного надо, чтобы оказаться ночью не в собственной постели.

Он тоже забрал свой портфель и перебрался в другой вагон.

Было около пяти утра, когда возле моста через Яломицу, что в Валя-Развазилор, ему посчастливилось остановить грузовик с трубами. Он опаздывал к назначенному времени и любой ценой должен был попасть на место, пока его связной не ушел на работу. Шофер, рыжий детина в огромных рукавицах, из дыр которых торчал косматый, почерневший от мазута мех, сразу потребовал полной ясности:

— Стало быть, браток, хочешь прокатиться со мной до Морени? А петь умеешь?

— Ну конечно, хозяин, и пою, и на канате танцую, и стихи читаю… Могу и на картах погадать, за столом целую свинью съесть; а твою тещу чарльстону обучить… Да что там, у каждого свой бзик… Знаешь анекдот о кошке, вентиляторе, вдове-сироте и малярной кисти?

— Ладно, влезай… И чтоб говорил, не останавливаясь, не то высажу посередь дороги… А ну, паршивка, ну, стервоза, давай, поехали!.. Опять забуксовала, подлая, это чтоб мне снова за лопату… Я со вчерашнего вечера в дороге; надо было еще прошлой ночью выехать, да дельце одно задержало; и если к шести не поспею в Морень — плохи мои дела, — хозяева вытурят с работы, а это, сам знаешь, чем нынче пахнет. Больше уж никто не возьмет, будь ты хоть семи пядей во лбу… Им наплевать, что я третью ночь не сплю. Вот засну прямо за баранкой, и оба свернем себе шею, заодно со всем этим ломом! Слава богу, наконец-то сдвинулась, каналья!

— А что за дело помешало тебе выехать вовремя?

— Гм, что за дело, спрашиваешь? А у тебя что там за дело?

— Кушать хочется, хозяин, как всякому; хочу работу найти на какой-нибудь буровой… Слышал, что в Окнице нужны люди… А может, попытаю счастья в Морени… В Морени, наверное, легче, как думаешь?

— Все нынче набросились на нефть, как мухи на сахар… Там, дескать, молочные реки в кисельных берегах текут, а дома одни сороконожки заместо поросят бегают! Нет у нас работы, браток, право слово, никакой нет… Вот уже четвертый год пошел после кризиса, что нас в двадцать девятом трахнул, а жизнь с тех пор только хуже да хуже… Если и дальше так будет, — плохо дело, останется только корзины плести или деревянные ложки вырезать. И в Буштенари всю нефть уже выкачали, а потом еще этот пожар на буровой в Стеле, из-за которого здесь целых три года земля горела — всю нефть из пласта высосало и дымом развеяло. Искать все еще ищут, да кто знает, найдут ли!.. Так откуда ты, говоришь?

— Из Гэйешти, — соврал он.

— По нефти когда-нибудь работал?

— Да, вот уже пять лет.

— С киркой или же с портфелем? На вид ты хлипкий, какой от тебя на буровой прок. Наверное, все больше с бумажками работал?

— Нет, больше на нефтеочистительных заводах.

— Вот как! Стало быть… ты был там?

— Когда?

— На этих днях… в Плоешти?

— Нет, уже год не бывал. Попал под первое же сокращение, я ведь, как ты заметил, здоровьем хлипкий, чуть что — и свалился. Вот и от армии освобождение получил — плоскостопие у меня, да и ростом не вышел. Последнее время все больше дома сидел. Но так не может продолжаться, это правда. Говорят, в Плоешти были убитые, на заводах начались поджоги…

— Черта с два! Сам я, думаешь, где был? У меня двоюродный брат на Орионе работает… Он устроил пышную свадьбу, гостей собрал — весь завод. А когда рассказывал, как жить собирается, — у меня даже телега сломалась посреди дороги!

— Ты хочешь сказать, что твоя машина тоже участвовала в забастовке?

Шофер засмеялся. Потом вдруг замолчал и испытующе посмотрел на попутчика. Остановил машину. Затормозил, открыл дверцу и выскочил из кабины. Обошел машину кругом, пиная ботинком скаты. У одного из колес задержался, что-то проделал под полой ватника; в наступившей тишине стало слышно, как он зябко поеживается от холода. Возвратившись, шофер протер перчаткой ветровое стекло и влез в кабину, сильно хлопнув дверцей.

— Продрог, как собака, — объявил он, трогая с места. — Вот ведь какая штука, не могу протерпеть больше часа! Это у меня уже давно. В детстве мне каждую ночь снился Александр Македонский, который подъезжал ко мне на белом коне и спрашивал: «Ну как, малыш, сделал пи-пи?..» — «Не сделал, ваше величество», — отвечал я ему. «Тогда давай делать вместе», — говорил он. И я делал прямо в постель… Ты слушаешь? Э-э, приятель, да ты не слушаешь! Вот те и на, я его беру, чтоб не скучно было, травлю ему бородатые анекдоты, а он на тебе — устраивает из моей кабины спальню! Э-эй, приятель! Слышишь? Уже подъезжаем…

* * *

Он растерянно оглядывается вокруг, не узнавая местности. Заслышав собачий лай совсем рядом с вышкой, вспоминает, что все время думал только о Пуме. Теперь он будто видит ее на самом деле, сука вроде бы уже пролезла под вышку и пристально таращит на него из темноты свои фосфоресцирующие глаза. Он замирает на месте. Из мрака, среди завывающей бури и шелеста кукурузных снопов, на него с жадностью смотрят светящиеся глаза зверя.

«…Это волки, — мелькает в голове, — человека почуяли!» И от прихлынувшей крови начинает бешено колотиться заледеневшее сердце. У него есть перочинный нож с оловянной ручкой в форме рыбы — лезвие, правда, всего пять сантиметров длиной, но он решает обороняться, как ни смешна кажется ему самому эта мысль. Шарит в кармане ватника, достает нож, но закоченевшим пальцам не под силу подцепить и вытянуть лезвие. Человеку хочется кричать, вопить, выть как можно громче и страшнее, чтоб испугать зверя