Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

Однако, я смотрю, вы оба уже пытались показать свой норов… Вижу по одежде! Э-э-э-э! Тебе, Пума, совсем изменило благоразумие! Уже и до зубов дошло. Голубчик, мой долг предупредить: сколько бы ты ни хитрил, она все равно тебя уморит; ты только взгляни на нее, она почти с оленя, а если положит лапы тебе на плечи да надавит, то твои и без того кривые ножки согнутся в дугу. Один я знаю, чего мне стоило ее прокормить… А вторая, сам увидишь, еще здоровей. Но-но, смотри не вздумай воспользоваться нашей беседой и уснуть, пока я с тобой говорю… Слышишь? Или ты спишь про себя, как дистрофики? На вот сигарету, закури и проснись!.. Дело есть дело, голубчик, нам необходимо узнать, где скрываются твои люди, и мы доискиваемся, как умеем… На, закуривай.

Человек протягивает руку к раскрытому портсигару, и инспектор дает ему прикурить от своей сигареты. Наклоняясь к нему, узник чувствует резкий запах псины пополам с лавандой.

— Свирепа до ужаса, ты ведь сам видел! — усмехается инспектор, переходя на более дружеский тон. — Это же бенгальская пантера, гроза джунглей, хищник с железными зубами и стальными клыками, как у сказочной святой Пятницы[3]. Один глаз здесь, а другой на том свете… Разве не так? Если тебе удастся продержаться до утра, можешь считать себя молодцом!.. А может, для тебя лучше прямо теперь закончить игру, рассказать, где скрываются Стайку и Могош, я тотчас заберу Пуму, и — дрыхни себе, сколько влезет? Что ты сказал? Ах, ничего? Ла-а-дно! В таком случае приятных сновидений. И помни: не вздумай дотрагиваться до ее еды, тогда уже я сам возьмусь за тебя и крепко покусаю. И, самое главное, веди себя прилично. Я не потерплю, чтоб ее обижали. Лучше всего, если ты позволишь дать тебе совет — пой ей песни или рассказывай что-нибудь, ей это нравится. В противном случае запоет она, а ты уже знаешь, что репертуар у нее не слишком разнообразный!

* * *

…Жарко. Он исходит потом. Кусок льда все так же глубоко сидит у него в груди, но дыхание по-прежнему горячечное, прерывистое, частое и неглубокое. Он несется на велосипеде. Хрустит лед под шинами. Он крутит педали с бешеной скоростью, глотая слюну, чтобы растопить засевшую в груди ледышку. Встречный ветер охлаждает вспотевший лоб.

Быстрее. Как можно быстрее. Каждая минута, каждая секунда на счету. Он крутит педали, как если бы поднимался в гору по гладкому стеклу, но велосипед словно застыл на месте. Колеса скользят по льду и вращаются вхолостую. Он измотан. Затраченные усилия, боязнь опоздать, тщетные попытки стронуться с места, бесполезность стараний — все это лишает его последних сил. Он слезает с велосипеда и продолжает путь пешком. Однако тротуар, по которому он мчится, уходит у него из-под ног. Он выбрасывает вперед руки, будто плывет, и проваливается в пустоту. И вдруг оказывается, что он летит. Летит, как ребенком летают во сне, делая семимильные шаги и великанские прыжки, взмахивая руками-крыльями, словно огромная птица, взмывая ввысь и паря, как орел. Взлетев над моренской буровой, он начинает кружить над занесенным метелью поселком, высматривая, где удобнее опуститься. Черная пасть вышки, разинутая навстречу снежным вихрям, притягивает его, словно неодолимым магнитом, всасывает в себя, и его падение неотвратимо. Он чувствует, как свистит в ушах ветер, как где-то в горле комком сжимается душа, в то время как всем его существом овладевает странная, незнакомая дрожь, будто проваливаешься в пустоту. Он падает вниз.

…Падение вглубь самого себя еще продолжается, но все медленней и нерешительней, пока наконец не переходит в покачивание лодки на воде. Потом наступает полная неподвижность. Он чувствует, как струится по лбу заледеневший пот, и даже самый воздух, которым он дышит, причиняет ему невыносимую боль.

Тот самый сон, которым он хочет забыться, доставляет ему больше страданий, чем борьба с ним…

* * *

— Прибыл?

— Со скоростью ветра, быстрее мысли, проворней медведя, — отвечает он, переводя дух после каждого слова. — Я привез вам вот это, с Веги. — И он протягивает письмо, вместе с которым только что закончил полет.

— Он заслужил свою порцию картошки! — кричит один из нефтяников, поджаривающий картофель на листе железа, прилаженном к соплу газового инжектора. И через головы людей летят три пышущие жаром картофелины, которые он весело ловит. Две он засовывает в карман ватника, а третью оставляет в руках, перебрасывая в замерзших ладонях и с жадностью вдыхая пар пропеченной мякоти.

Он слышит шелест письма, вынутого, а точнее, выдернутого из конверта.

— Эти керосинщики — сущие дьяволы! Разнюхали, что полицейские засели у моста через Дымбу да на Сербской площади, и решили обвести их вокруг пальца. Выбрали путь по долине Теляжена, где легавые их не ждут.

Он слушает с пятого на десятое, поедая дымящуюся сердцевину горячей картофелины. Она пахнет плодородной, жирной, рассыпчатой почвой, а также нежной поджаристой кожурой. Обжигающее тепло картофелин, засунутых в карман ватника, начинает припекать бок. Ему хорошо. Ровно гудит пламя инжектора, пышет жаром печь, а тот человек, которому он принес письмо, кажется ему особенно дорогим, потому что голос его звенит от напряжения, — лишь бы все могли его расслышать. Нефтяники тоже с интересом слушают говорящего, причем именно те фразы, которые ему кажутся шаблонными, взятыми из воззваний, производят, на них самое большое впечатление.

— У вас, что с «Ориона», самый большой опыт. Вы первыми начали, первыми должны и к цели прийти. Вы предлагаете тактику обхода города, — я согласен! Поднимайте предместье Мимиула, районы Святого Саввы и Моцою и направляйтесь на поле мимо «Фероэмайля». Пусть легавые остаются в центре города, с дубинками и… с носом. А вы, товарищи со «Стандарта», двигайтесь вдоль железной дороги вместе с ребятами из «Конкордии» к заставе у Рыфова, где вас ждут рабочие с «Унири». Идите вдоль полотна на Доробанцу, а оттуда через поле… Если к трем или четырем часам дня к нам прибудут еще и люди с буровой, прежде всего из Кымпины и Морени, то господам хозяевам доведется испытать такую серьезную и основательную встряску, которая и не снилась их жирным задам.

— Верно! — выкрикивает парень, бросивший ему картошку, и заливается смехом, но, видя, что никто не обращает на него внимания, тоже впивается зубами в картофелину, обжигается и оторопело дует на нее, пыхтя, как паровоз.

— Мы должны быть готовы ко всему, обратного пути нет. Тактика захвата мастерских и заводов во время забастовки имеет свои правила. Следует учитывать особые условия, с которыми мы столкнемся. Нефтеочистительные заводы занимают огромную площадь, и для