Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

Деревянный остов старой вышки скрипит при каждом порыве ветра, и верх ее угрожающе кренится. Сверху, будто из перевернутой банки, охапками сыплется стылая льдистая изморозь. Снег хлещет по сухим листьям кукурузных снопов, и они шелестят, будто кто-то невидимый, спрятавшись во мгле, неторопливо перелистывает страницы старой книги.

Собака перестала лаять, — должно быть, ее снесло в снежную воронку, разметенную ветром. Но нет — она подлезла под вышку и ищет его; хотя у него в укрытии темно, а собачья шерсть черней мазута, он носом чует запах сытого и холеного животного; собаки не видно, но он чувствует, как зверь, словно на охоте, ползком крадется к нему меж кукурузных снопов. Вот собака вскарабкалась куда-то наверх по деревянным стропилам вышки и, наверное, собирается прыгнуть оттуда ему на спину — словно хищник, привыкший вгрызаться в загривок.

И вдруг он чувствует ее тяжесть на собственной спине, ощущает свирепое дыхание, холод клыков, нащупывающих шею, и испускает отчаянный вопль, надеясь напугать и прогнать зверя, но вместо крика из глотки вырывается лишь сдавленный стон, какой-то нечеловеческий хрип, как бывает, когда кричишь в кошмарном сне. Однако никакой собаки нет, это просто его собственный портфель, который он сам же положил себе на спину, придавив к доскам вышки, чтобы отгородиться от пронизывающих порывов ветра; во сне колени у него подогнулись, тело мало-помалу начало соскальзывать вниз, и тогда-то портфель навалился ему на затылок, застывший от холода. Он вздрагивает. Подымается, подхватывает портфель, кладет на кукурузные початки и усаживается сверху. Бросает взгляд в пустоту, и тут неожиданно вспыхивает свет: ему мерещится, будто перед ним — инспектор полиции, с головы до пят одетый в черное; он держит на поводке черную, как ночь, суку; она ластится к его ногам, глаза ее стеклянно блестят.

Инспектор — человек еще молодой, высокий и сухощавый, с бледным лицом и начинающейся лысиной, которую он скрывает, зачесывая волосы от одного виска к другому. Тонкие, словно углем подрисованные усики сбегают к уголкам губ, делая его похожим на латиноамериканца. Он носит очки в черепаховой оправе, рука, держащая ошейник, — в черной кожаной перчатке.

— Ты думал, что мы больше не встретимся, голубчик? — Инспектор благодушно смеется, словно предвкушая удачную шутку. — Воображал, будто тебе удастся ускользнуть от меня и от моей славной девочки? Да ты шутник, ей-богу! Заруби себе на носу, еще не родилась та змея, в чьей норе ты мог бы от меня скрыться! Я привел к тебе Пуму. Ты ведь почти интеллектуал, человек понятливый и если бы захотел, мы могли бы договориться, как интеллигентные люди. Сидя здесь, ты сам себе укорачиваешь жизнь, а мне жаль твоей молодости! Но ты упрям, как все косолапые коротышки с квадратными головами, и думаешь одержать надо мной верх, если будешь молчать, а между тем только злишь меня, распаляешь, и удовольствие, которое я получаю от борьбы, только возрастает. Я вижу, что тебя били. Мои подчиненные — болваны, с их стародедовскими приемами нам никогда не выбиться в люди. Сам я пальцем тебя не трону, голубчик, однако позволь заметить, что никто еще не мог выдержать приятной компании этой симпатичной барышни больше сорока восьми часов подряд. — Говоря это, инспектор поочередно протирает стекла своих очков уголком черного платка, глядя на своего пленника близорукими глазами, словно сквозь сито. — Ты ведь ее знаешь, помнишь, где у нее слабое место… Я, голубчик, — как бы это тебе понятнее объяснить, — обладаю над животными чудодейственной властью, особенно над собаками; я мог бы зарабатывать на этом большие деньги. Что ты уставился на меня, как кретин? У Пумы я выработал именно те повадки, которые соответствуют моим целям. — Инспектор тщательно протирает стекла очков, словно желая своими тонкими пальцами до блеска отполировать монету. — Слышал про «Баскервильскую собаку» Конан-Дойля? Дерьмо! Вот скоро познакомишься с моей. В этом мире, голубчик, двуногие по большей части превратились в скотов, а я хочу привить собачьей породе, к которой чувствую искреннее расположение, кое-какие человеческие ухватки… Я в некотором смысле зоофил или зоософ, это как тебе больше нравится, — в общем, я постиг их образ мысли. Это помогает мне по-своему, творчески решать задачи даже в нашем трудном деле… Ты только посмотри на нее. У нее масса достоинств. Ей-богу, с нею я выполняю свою работу в сто раз лучше, чем с этими скотами из следственного отдела, которые только и умеют, что в морду да по зубам. Но ее нужно держать в строгости, и, признаюсь, когда у нее течка, я не позволяю ей путаться с паршивыми кобелями, — от этого вся выучка насмарку, — а утоляю ее страсть сам. Нечего смеяться! Всякий раз, когда нам приходится расставаться, она очень переживает; дома у меня есть еще Цумпи, ее сестра, которая хоть и очень молода и склонна к распутству, но с большими задатками… Поэтому я и прошу тебя об осторожности. Когда будет совсем невмоготу, кричи. И веди себя вежливо, я не могу ручаться за ее сугубо-индивидуальную манеру выражать протест. Есть вы будете вместе. Мой тебе совет — не прикасайся к ее пище, даже если она позволит… И главное — не допускай грубостей… Я не выношу, когда жестоко обращаются с животными…

Пока инспектор со спокойствием и невозмутимостью проповедника произносит свою речь, Пума ласкается у его ног, и ее слабое повизгивание напоминает хныканье избалованного ребенка, — она как будто понимает, что ее хвалят, и чувствует себя польщенной. Инспектор наклоняется, отстегивает поводок от ошейника и дружески треплет собаку по загривку. Потом тихонько вталкивает ее внутрь и закрывает дверь на ключ.

* * *

Пума миролюбива, сонлива и, по-видимому, не способна кого-либо напугать или обидеть. Хотя он не проявил никаких дружеских чувств, собака помахивает хвостом и взирает на него с состраданием почти человеческим, словно просит прощения за то, что ему предстоит претерпеть. Она подходит к нему, обнюхивает, кружит по камере, потом вялым движением вскарабкивается на койку, сворачивается калачиком на соломенном тюфяке и оттуда следит за ним одним глазом. Он в нерешительности остается у двери, прикидывая, чем может быть опасна эта ленивая, черная сука, и не знает, как заполучить обратно свою постель. Он очень устал, все тело будто разламывается, а голова распухла от побоев. Вскоре им приносят еду; почуяв запах, сука довольно резво подымается на ноги. От миски человека, уступив ему ячневую кашу, переходит к собственной, начинает лакать, но, явно недовольная вкусом пищи, вновь забирается на койку, притащив с собой кость, которую