Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

— Так и звали — Опря Добрикэ. Только я не служил в армии, меня освободили.

— Отвертелся небось? Как это все вы ловко выворачиваетесь, гады ползучие?

— У меня плоскостопие, и к тому же…

— Рожа у тебя мерзкая, вот что!.. Улица!

— Какая улица?

— Место жительства?

— В типографии, — Тыргшор, два. Временно.

— Это уж точно, что временно. Возраст?

— В октябре будет двадцать два…

— Женат?

— Нет.

— Чем занимался твой отец?

— Работал на буровой. В Чептуре.

— Имел землю, состояние, дома?

— Нет, ничего.

— А мать?

— И у нее тоже ничего.

— Они живы?

— Нет.

— Оба умерли?

— Оба.

— Братья, сестры есть?

— Нет.

— А почему ты не занимаешься своим делом! Отвечай! Какого черта ты связался с этим сбродом? Что, теплее тебе с ними? Может, кормят до отвала? Или новую одежу тебе справили?.. Какого дьявола ты их прикрываешь! Думаешь, раз ты попал сюда, за колючую проволоку, так они приготовят тебе еще и мягкую постель? А ну-ка, ребята, возьмите его в работу! Ты чего стоишь, Гэнцой, лапы отсохли?

— Может, что-нибудь другое для него придумать, господин Миелу? Завязать ему глаза, чтобы не смотрел, или положить лицом вниз и колотить по пяткам — больно уж он на моего младшего брата похож, — как посмотрит на меня…

— Что это с тобой, Гэнцой, тебе его жалко? Так завяжи его в мешок, дурак, заткни кляпом пасть и колоти дубиной по чему попало, небось сразу войдешь в раж, ведь катается-то мешок, глаз ты уж не увидишь, вот и лупи, как по чучелу, пусть его прыгает и визжит для твоего удовольствия: попробуй, сам увидишь — потеха что надо; когда бьешь, расходишься, так и подмывает ударить покрепче; я понимаю: жалость побороть не просто, нет-нет да и сжалишься, мы ведь тоже люди; а как запрячешь человека в мешок, уж никого не видишь, вот жалость и проходит!

* * *

Ему кажется, что вьюга поутихла. Он начинает различать шумы нефтяной вышки, докатывающиеся до него волнами; лязг цепей, протянутых по земле от вышки к вышке, скрежет насосов, скрип деревянных стропил, звук далеких голосов, перекликающихся в ночи, продолжительный свисток полицейского, крик женщины; потом все перекрывает грохочущий вал вьюги, порывы метели, сотрясающие старую вышку, стон и плаксивое завывание северного ветра, сквозь которые прорывается по-волчьи дикий вой бездомной собаки. А он все так и стоит, прислонившись к стене, пока не подкашиваются одеревеневшие ноги, и тело мало-помалу сползает вниз вместе с портфелем. Им овладевает дремота. Это совсем не то состояние, когда человек млеет от жары, это оцепенение холода, когда человек стынет в обманчиво сладком, дурманящем сне, пока, зачарованный причудливыми видениями, не замерзнет, превратившись в лед.

Он низкого роста, с короткими, вывернутыми наружу ногами и квадратным лицом, которое, как это бывает на детских рисунках-каракулях, пышет воодушевлением; горящие глаза смотрят пронзительно, как у парнишки-переростка. Судя по его вздернутым, но крепким плечам, втиснутым в узкую одежду, по большим рукам, изуродованным пальцам и ногтям с черной каймой от типографской краски, инспектор был недалек от истины, сравнив его с раздавленным жуком. Однако именно инспектор признал за ним волю к сопротивлению. Он терпеливо сносил пощечины и удары, закусывал губы и упрямо выставлял вперед челюсть, словно для того, чтобы подкрепить впечатление человека зубастого, со скуластым лицом и пронзительным взглядом.

…Сука, которая дремлет лишь одним глазом и кажется вполне дружелюбной, пока с нею говоришь, становится бешеным чудовищем, как только замечает, что ее товарищ по камере клюет носом. Она чувствует это по тому, как человек дышит. Сначала она негромко ворчит, кажется, будто мурлычет гигантская, разомлевшая во сне кошка, затем поднимается на передние лапы и, если человек тотчас не заговаривает с нею, набрасывается на него с дикой злобой.

Ближе к утру он делает попытку укрыть ее своей курткой. В камере холодно, и он рассчитывает, что, согревшись, она уснет. Пума свертывается калачиком, а он потихоньку натягивает куртку ей на шею, затем на голову; ему удается уже накрыть ее влажную пасть и недреманный глаз. Но, — как только он касается уха, — животное вскакивает и брезгливо отряхивается: оно и понятно, одежда его насквозь пропахла краской, спиртом, ацетоном, всем тем, чем может пахнуть одежда типографского рабочего. Даже кепка его сохраняет странный запах туши и пота, чуть смягченный ароматом орехового масла, которым он смачивает непокорные волосы.

— Не нравится, гадина? — ворчит он, находя в безответном монологе спасение от губительного для него сна. — Я ради тебя, окаянная, мерзнуть готов, лишь бы не слышать, как ты рычишь, словно тебя слепни заели, — а ты еще нос воротишь! Чем, по-твоему, от меня должно пахнуть? Падалью, что ли? Это тебе, наверное, пришлось бы больше по вкусу… Да и твоему хозяину не плохо бы зажарить тебя и сожрать. Почему бы нет? Душа у вас одинаковая! Послушай, Пума, паршивка, ну и глупая же ты, научили тебя подлостям, вот ты и подличаешь, не раздумывая… Послушай, ты небось слышала про мышьяк? Нам ведь еще доведется встретиться!.. Уж я как-нибудь выберусь отсюда, выберусь обязательно и подстерегу тебя возле самого дома твоего хозяина. Буду ждать, и ты придешь, мы же теперь знакомы, а может, приведешь с собой и вторую стерву — свою сестру Цумпи, а я уж позабочусь, встречу вас колбасой с мышьяком, как водится между друзьями. И вы обе уснете, уберетесь к чертям собачьим, за то, что не даете спать другим…

И снова приходит инспектор, но теперь на его черном лацкане появилась белая гвоздика, словно ледяной цветок или свадебная розетка жениха, украшенная канителью и почками из воска. Он бросает Пуме кучку костей, завернутых в столовую салфетку, и благодушно улыбается. Накрахмаленные манжеты его размокли, а лицо отекло. Пума признательно помахивает своим пушистым хвостом и заискивающе повизгивает.

— Смотрю я на тебя, голубчик, и не вижу, чтоб ты был слишком счастлив. Но я ведь тебя предупреждал… Хочешь баиньки, а не можешь… Не кажется ли тебе, что настал момент рассказать, где скрываются остальные, — и я тотчас заберу отсюда Пуму? Это было бы славно и для тебя, и для нее… И для меня… Ты ведь убедился, эта собака никогда не спит. Завтра ты будешь тряпка тряпкой, а послезавтра, если я приведу к тебе еще и Цумпи, сойдешь с ума. — И он снова принимается протирать очки. — Нет ничего хуже, голубчик, чем не иметь возможности поспать, ты это, по-моему, уже почувствовал. Никто тебя не бьет, никто не ругает, есть и койка и еда, а все равно только и остается, что думать думу…