Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

«…уйкэ! …уйкэ!.. кээ!.. эээ!»

Река лениво, с монотонным журчанием текла у их ног; капли дождя стали падать чаще, и по воде пошло все больше и больше мелких кругов, которые безобразно путались и сливались.

«Вуйкэ!.. уйкэ!.. эээ!»

— Не надо! — крикнул он. — Вуйкэ, не надо!

«Уйкэ-оо!.. кэ-оо!.. оо!» — отозвались горы.

— Вуйкэ! — завопил Рипу и затряс его что есть силы. Но обмякшее тело Вуйкэ повисло у него на руках.

— Что же ты, внучок!.. — послышался ворчливый голос, и кто-то крепко схватил Рипу за футболку, которая затрещала и порвалась. — Неужто так можно? Как можно так избить парня?..

Говоривший, пробуя его поднять, прижал руку к его правой щеке; Рипу повернул голову и глубоко вонзил зубы в волосатую руку. Старик, вздрогнув, вскрикнул от боли. Затем, ругаясь, отдернул руку, предварительно стукнув юношу по губам кулаком.

Рипу вскочил и увидел коротко, по-военному остриженного старика. Приподняв над головой руки и сцепив пальцы, он изо всех сил ударил по высокому, изборожденному морщинами лбу стоявшего перед ним человека; старик широко разинул рот и с громким всплеском свалился в воду.

Никем не удерживаемое тело Вуйкэ покатилось к реке, и голова наполовину ушла в вязкую тину; он лежал на спине, дождь заливал ему открытый глаз. Рипу хотел было нагнуться к нему, но рядом раздался голос:

— Как ты смеешь бить моего батю?

Ударом его подбросило вверх, на крутой берег, и он, пролетев кувырком между ногами сбежавшихся зевак, едва сумел подняться.

Второй удар отшвырнул его далеко, куда-то к террасе. «Он умеет бить! — подумал оглушенный Рипу. — Бьет, как парни на хоре во время драк — не оставляя следов!»

— Остановите их! — пронзительно крикнула какая-то женщина.

— Да отвяжись, товарищ!.. — произнес кто-то еще. — Ты что, хочешь, чтобы меня по судам затаскали? Ну их к черту, они пьяные!

Рипу шатался; как в дурмане он увидел, что кошка, вздыбив шерсть, спрыгнула с крыши «Чайки»; Тома запустил музыку.

Приятная мелодия разлилась по пляжу, люди сгрудились еще теснее, и от общей массы отделился рассвирепевший парень, который только что его ударил.

— Как ты смеешь бить отца? Моего батю бить! Ай?

И он медленно поднял руку, сгибая ее в локте…

«Умеет! Да, он умеет бить!..» — молниеносно пронеслось в мозгу у Рипу.

Вдруг ему все показалось чрезвычайно простым, он почувствовал, что едва ли не полюбил этого чужого человека, который собирался снова ударить его.

— Эх ты, дурачина!.. — произнес он с улыбкой.

Он заметил в толпе старика; тот размахивал руками, с его мокрой одежды стекала вода.

— Дурачина!.. — повторил Рипу и заложил руки за спину.

Он ждал. Теперь он ждал, стоял перед ним спокойный, будто обнаженный, и все ждал, глядя на них; все ему стало безразличным.

Люди схватили парня прежде, чем он успел нанести еще один удар, и крепко держали его, гроздьями повиснув на нем; а он кричал:

— Батю моего смеешь бить? И тебе не совестно? Что он тебе сделал, а, за что ты его бьешь? Что, а? Отца, значит, стукнул! Как же тебе не…?

Рипу слушал его стоя, заложив руки за спину, и ждал; жгучие слезы струились по его лицу; он был там вместе со всеми, и музыка вырывалась из динамика, оглашая пляж ритмическим джазовым мотивом.

Позже дождь зачастил, летний теплый дождь, очищающий воздух от пыли.

Раскалывая сумерки ярко-синими бликами сигнального устройства, под вой сирены белая машина «Скорой помощи» рассекла толпу, собравшуюся на пляже, — вероятно, кто-то сообщил о случившемся.

Машина остановилась у моста, заскрежетав тормозами. Вуйкэ положили на носилки; толпа расступилась, образуя живой коридор, по которому их понесли. Затем захлопнули дверку, и машина тронулась, оставив за собой лишь беспокойный ропот недосказанных слов.

Дождь усилился. Солнце на закате успело еще захватить полоску ясного неба у холмов; оно послало оттуда прощальный луч света, который косо упал на пляж, обагрив мокрую листву ив у излучины реки, ближе к полустанку; легко, спокойно покачиваясь, они будто плакали, роняя тяжелые кровавые слезы. А время неумолимо двигалось вперед.

Стремительно опускалась ночь.

1967

Иоан Григореску

БОРЬБА СО СНОМ

Перевод Ю. Мартемьянова.

Никто не появляется. Но он все-таки ждет. Он устал, у него нет больше сил сопротивляться, он чувствует, что умирает, что впадает в беспамятство и оцепенение. Ему начинает казаться, будто он летит. Правда, полет этот больше похож на падение, на срыв в бездонную пропасть, в бездну ледовой пещеры, где мрачный гул отдается зловещим эхом; все его существо охватывает мелкая дрожь, что-то вроде обморочной слабости, которая начинается под языком и в пятках, в коленях и ляжках, в желудке и плечах, стекая, наконец, куда-то в грудь, в самую ее глубину, и там медленно замирает, оставляя лишь ощущение зуда или холодного гаснущего пламени… Он словно раскачивается на качелях, как в детстве — на гигантской перекладине, летающей между небом и землей, вокруг оси, вырубленной из сердцевины бука. Он поднимается и опускается, взмывает до небес и с головокружительной скоростью срывается вниз, каждый раз умирая и вновь оживая от страха и еще чего-то, не похожего ни на боль, ни на восторг, — просто на ощущение полета.

Где-то лает собака. Она чувствует, что там, наверху, укрывшись от снежных смерчей и подозрительных человеческих взглядов, кто-то прячется. И вот она кружит вокруг занесенной снегом буровой вышки, оглашая воздух хриплым, надтреснутым и сиплым лаем, по-волчьи подвывая в конце, словно созывает стаю или, чуя какого-то зверя, хочет его напугать.

А буря стонет, ревет, свистит, хрипит, без толку гоняя взад-вперед разворошенные снежные валы, наметая и разметая танцующие сугробы, взвивая блуждающие вихри.

Но вот ощущение полета прекратилось, и теперь он втянут в мутный водоворот; он не умеет плавать и, чтобы удержаться на поверхности, вынужден непрерывно барахтаться. Но силы уже оставляют его. Отяжелевшие веки сами собой слипаются; вспухшая от мороза кожа лица стала звонко-твердой и ничего больше не чувствует. В горле настыла длинная сосулька, которая с каждым глотком становится все больше и все глубже вонзается в тело острой косой смерти.

Он спрятался от людей и от расходившейся метели там, где ему было велено ждать, — под заброшенной нефтяной вышкой, превращенной в сарай для хранения кукурузы, где-то между лесом Криковулуй Дулче и кладбищем поселка Морени. И этот леденящий душу сон и оцепенение, словно свинцовым саваном, заволакивают сознание. Но засыпать нельзя. Он знает — если заснет, то здесь и закончит свои дни.

Как трудно бороться со сном!