Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

паспорта!» — вдруг вспомнил он слова Вуйкэ и тут же ощутил неудержимую, органическую потребность вдохнуть полной грудью; глубоко вдохнуть как можно больше чистого воздуха; он почувствовал, что задыхается. Ему вдруг захотелось очутиться на мгновение, на одно лишь мгновение, там, на песке у реки, в том пустынном месте под насыпью… Именно сейчас он увидел Ауру…

— Нет! — вырвалось у него.

— Ты что-нибудь сказал? — спросил Дрэган.

— Я не хочу!.. Скажите, пусть уйдет! — прошептал он, едва шевеля губами.

— Чего ты не хочешь? Кому уйти?

…Она медленно подходила со стороны поля, затем ненадолго скрылась из виду, поскольку обходила сзади ларек…

— Чего ты не хочешь? — настаивал Дрэган.

— Ничего!.. — шепотом ответил Рипу, нахмурившись. — Я хочу только, чтобы мы все покончили поскорее! Прошу вас…

— Это зависит только от вас! — заявил Дрэган, все еще с недоумением глядя на него.

Темная туча, сопровождаемая невнятным гулом, незаметно оказалась над «Чайкой» и повисла там, сильная и беспощадная, будто со злорадством наблюдая за суетящимися внизу людьми. Гонимое тучей, покрасневшее от ярости солнце клонилось к закату, чтобы затем спрятаться за холмы по ту сторону железной дороги и с холодным равнодушием взирать на тьму, покрывающую землю после его ухода.

Первая волна холодного, пока еще сухого воздуха прокатилась по опустевшему пляжу; мудрые, покорные ивы мерно покачивали склоненные ветви под дуновением ветра; казалось, что хор старых суеверных крестьян исполняет протяжную, печальную песню.

Освещение резко изменилось: струящийся воздух стал явственно серым, словно кристаллическим, все предметы обрели ясные очертания, предстали каждый в своем собственном обличии. В прозрачном воздухе природа, объятая страхом, утратила свой нарочито вызывающий вид и наполнилась щемящей душу новизной, стала естественной, чистой, — такой, какой она была на самом деле, испокон веков.

Майор посмотрел на часы. «Самое позднее через пятнадцать минут народ повалит со стадиона! — подумал он. — Действительно, неважные у нас дела, из рук вон плохи!»

Шерер снимал почти без передышки кадр за кадром. Изредка он прерывал съемку, чтобы сменить объектив, но и эти короткие мгновения он использовал, чтобы давать юношам указания относительно последующих действий.

Нужно было сломать ларек; во время драки они должны были разрушить деревянный ларек, как это случилось неделю тому назад: от удара Вуйкэ Рипу стукнулся о стену, развалив таким образом все сооружение (по крайней мере, так показал Рипу на допросе).

Теперь же все их действия напоминали игру; но игра была грустной и тягостной, полной горечи; Шерер, наблюдая за ними через видоискатель кинокамеры, проклинал тот час, когда его втянули в это дело.

До сего времени он снимал на кинопленку цветы, игривых котят, бурлящие реки; или мирные зрелища — митинги, районные конкурсы народного творчества; многие из этих лент показывали по телевидению, что давало дополнительные фонды и кинопленку для клуба. На сей раз речь шла совсем о другом. Поэтому он пытался придать драме мало-мальски зрелищный, кинематографический характер.

— Бей его в живот! — крикнул он Рипу. — Бей его кулаком в живот, кой черт!

— Как я могу его бить?

— Так, ударь его легонько! Прикинься, будто сильно двинул его кулаком в живот, а ты, товарищ Вуйкэ, согнись в поясе, будто тебе очень больно.

— Так? — спросил Вуйкэ.

— Так! Теперь ты, — обратился он к Рипу, — поддай ему коленкой снизу вверх, в подбородок.

— А я что сделаю? — спросил Вуйкэ.

— Как, что сделаешь? Рухнешь навзничь, что ты еще можешь сделать?

— Товарищ Шерер, — жалобно промолвил Рипу. — Поверьте мне: не бил я его ногами! Ни один из нас не дрался ногами, поверьте, пожалуйста!

— Будто ты можешь все помнить! — нетерпеливо воскликнул Шерер; свет стремительно убывал, туча покрыла почти все небо, а в темноте нельзя будет работать.

— Начинайте! — скомандовал он. — Давайте. Ну, сейчас!

Рипу поднял согнутую в коленке ногу и почувствовал, как она ударяется в подбородок Вуйкэ; Вуйкэ взвился, испустив отчаянный вопль, его тело изогнулось дугой в воздухе, и он упал на спину, растянувшись во весь рост.

— К черту! — воскликнул майор и с озабоченным видом встал со скамьи.

— Вуйкэ! — закричал Рипу и кинулся к другу, схватив его за плечи. — Что с тобой, Вуйкэ?

Но Вуйкэ смеялся. Вскочив на ноги, этот недотепа неудержимо хохотал; Рипу почувствовал, что его охватывает ярость.

Он чувствовал, что его охватывает ярость, слепая, неистовая, направленная против всех; ярость одинокого человека, которого терзает чувство неуверенности; яростное бессилие обвиняемого — жестокое, яростное бессилие; смутное, но все же явственное чувство, тем более что, раздираемый беспокойством и сомнениями, он вдруг услышал аплодисменты.

Аура восторженно хлопала в ладоши, ее лицо сияло от радости.

— Послушайте, мадемуазель, — обратился к ней майор, — здесь вам не цирк!

— …Пивка попить. Вот куда! — заключил старик.

— Где? — спросил другой, — где, ай?

Вдали послышались глухие раскаты грома; тотчас же сильно загремело над пляжем, будто небо перекликалось само с собой.

Драка продолжалась под неусыпным оком Шерера.

— Дай ему в зубы! — крикнул он Рипу.

Аура отошла, но не очень далеко. Она стояла, прислонившись к одной из молодых ив, недавно посаженных вдоль аллеи. Оттуда, во всяком случае, они не имеют права ее прогнать. В конце концов пляж принадлежит всем.

— Плохие актеры! — заметил Дрэган, чтобы не молчать, следя за движениями юношей. — Очень плохие актеры, оба!

— Зато хорошие ученики! — проворчал Павелиу. — Мои лучшие ученики!.. Ничего не скажешь!

Майор сидел на скамейке, опустив голову, казалось, он дремлет.

— Дай ему в зубы! — в сильном раздражении крикнул Шерер. — В зубы бей, товарищ, не по щеке! Так же губу не рассечешь!

— Да стукни же! — побуждал его Вуйкэ и тихонько засмеялся. — Стукни, не умру же я от такого пустяка! Давай, — подбодрил он Рипу и вытянул шею, подставляя голову под удар. — Потом ведь и я тебя стукну, да так, что своих не узнаешь!

— Дайте им лучше выпить, — высказался Павелиу и рассмеялся через силу. — Приведите их в то же состояние, в каком они были тогда, и вы увидите, какой потрясающий эффект (он вдруг икнул) это даст! Увидите (он снова икнул), в чем заключается сущность вашего эксперимента! Зачем зря мучить их?

— Не будь этого, им пришлось бы сидеть в тюрьме!.. — задумчиво произнес Дрэган.

Вдруг он вспомнил слова майора: «…отказываться от помощи, когда тебя пытаются поднять на ноги!» Он сам не понял, почему они пришли ему на ум. Может быть, в связи с директором; а может быть, просто потому, что он сейчас находился здесь, и на всем происходящем лежала печать давно прошедших событий, неприятных и все же реальных; событий, память о которых оставляет во рту горький привкус, хоть ты не сомневаешься в