Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

— Конечно, пришлось бы им сидеть!.. — согласился Павелиу. — Сам по себе их поступок мог принять опасный оборот, если его оценить с политической точки зрения! Хотя бы то, что они разломали ларек: его специально оборудовали, чтобы продавать мититеи[2], так? Разломав ларек, они совершили акт саботажа. Покушение! Покушение на общественный порядок.

«Логично! — подумал Дрэган. — Логично до омерзения! Логично, омерзительно и все — отвратительно фальшиво. Черт бы тебя побрал со всеми твоими комплексами и грязными мещанскими намеками!»

— Старик, — обратился к нему майор из-за спины директора (он, оказывается, не спал). — Ты еще помнишь того блондина из лагеря? Такой порядочный малый, который подарил тебе томик стихов Гейне; одноглазый немец, который читал стихи и хвалился, что он один из тех, кто призван перестроить к лучшему мир?

— При чем тут он? — удивился Дрэган. — Не понимаю.

На самом деле он все прекрасно понял и поэтому не захотел поддержать беседу о давным-давно забытых событиях, а может быть, и не забытых: как бы там ни было, о событиях, канувших в прошлое. На которых поставлена точка. Окончательно и бесповоротно. (Одноглазому немцу, о котором упомянул его друг, какой-то штурмбанфюрер подарил шестизарядный револьвер с барабаном старинного образца: в память о войне. И этот немец пустил себе пулю в лоб, разрядив предварительно пять патронов в затылок поляков из Гданьска; шестым должен был оказаться он, Дрэган. Блондин извинился и заявил, что его обманули. Он подарил Дрэгану томик Гейне, как бы в утешение за все мытарства, которые тот перенес в лагере, приставил пистолет к виску и коротко, по-деловому нажал курок.)

— Интересно! — воскликнул майор. — Дело принимает все более интересный оборот, — продолжал он свою мысль. — Вчера это был ларек как ларек, а сейчас он превратился в политическое явление! Чрезвычайно интересно!

— Что вы сказали? — спросил не понявший его Павелиу и, не дожидаясь ответа, вдруг закричал: — А тебе чего надо? Чего ты хочешь, ты, «принципиальный человек»?

Он выкрикивал это бессвязно и казался совершенно раздавленным — физически и душевно; оторопело оглядывался по сторонам, словно затравленный зверь. Дрэгану стало его жалко.

— Хватит, прекратите! — едва слышно сказал он.

— Что вы сказали? — не понял директор. — Что вы ко мне пристаете?

Он согнулся пополам, уперся локтями в колени и тяжело, прерывисто задышал. Дрэган инстинктивно отошел подальше; директор догадался, почему.

— Не бойтесь, — пролепетал он, — меня не вырвет, будьте спокойны! Меня вышвырнут из школы, — добавил он чуть погодя, — ну и что с того? Плевать мне! Мир слишком тесен для таких людей, как я.

— Вы что-нибудь сказали? — спросил Шерер, прервав съемку.

— Ничего я не говорил! — огрызнулся Павелиу. — Чего уставились? Занимайтесь своим делом!

Он икнул так громко, что Аура, стоящая отнюдь не близко, прыснула.

— Это черт знает что! — не унимался директор. — Бродяги. Я должен отвечать за жестокость и тупоумие каких-то идиотов! — Совсем потеряв власть над собой, он продолжал: — Я уже говорил и повторяю: жестокость — вот что характерно для мира, в котором мы живем. Вот один из атрибутов современного мира!

Он сорвался на крик, и все словно окаменели, не зная, на первых порах, как реагировать; одна лишь Аура незаметно помахала Рипу, чтобы обратить его внимание, затем покрутила у виска указательным пальцем, с лукавой улыбкой косясь на Павелиу. Но Рипу стоял неподвижно и только смотрел на нее.

Он молча глядел на нее, не двигаясь с места, радуясь, что она стоит там, что он может вдоволь наглядеться на девушку, и на него вдруг снизошли мир и покой, все сомнения улетучились, он почувствовал уверенность в себе: то, что она там, а он здесь — уже не имело значения…

— Принципы! — вопил Павелиу. — Принципы во имя кого? Во имя каких принципов люди умирают из-за чьей-то небрежности? — Он был бледен, как покойник. — Где начинается вина? С чего начинается провинность, хоть это вы можете мне объяснить?

Он поднялся и теперь стоял, весь дрожа и сильно шатаясь.

— Вы когда-нибудь себе представляли, как выглядит голова пятилетней девочки после того, как по ней проехалось колесо самосвала? — зарычал он. — Вы можете себе представить раздробленную голову с глазницами, полными навоза?

Вдруг он закрыл лицо руками, ожесточенно сжимая его, будто пытался раздавить; всем на секунду показалось, что он зарыдал. Но Павелиу не плакал — он судорожно икал, и его выворачивало наизнанку.

Аура, побледнев, сразу же ушла; сначала она двигалась медленно, нерешительно, затем пустилась бежать крупными шагами, не оглядываясь. Остановилась она только у моста, поблизости от старухи; та кормила гусей какой-то зеленью, каждого по очереди. Гуси послушно ели.

— Что вы им даете, матушка? — спросила ее Аура, внезапно ощутив потребность заговорить с кем-нибудь, безразлично с кем и где.

— Листья шелковицы, — ответила старуха.

— А… они любят их? — продолжала расспрашивать девушка и тут же покраснела, устыдившись своего глупого вопроса.

Но старуха не слышала ее.

— Листья шелковицы! — повторила она. — Сушеные, чтобы вылупились белые гусята!

Ларек рухнул с оглушительным шумом; Рипу заслонил лицо руками, чтобы уберечь хотя бы глаза.

Вуйкэ его ударил в плечо с такой силой, что сам, не удержавшись на ногах, налетел на Рипу, и они свалились оба, катаясь в пыли среди досок.

— Отлично! — похвалил их Шерер, выключая камеру. — Надо еще что-нибудь снять? — обратился он к майору.

— Еще остался мост, — ответил тот. — Удар у моста!

Вуйкэ поднялся первым и протянул руку Рипу, чтобы помочь ему; Рипу встал, но тут же снова оказался на земле и, как ни странно, не почувствовал боли.

— В чем дело? Что с тобой стряслось? — спросил недоумевающий Вуйкэ. — Эх, чертовщина! — воскликнул он, заметив, что в ноге приятеля торчит гвоздь.

— Молчи, — прошептал Рипу, — держи язык за зубами. — Ничего страшного, ну его к лешему… Ты что, хочешь, чтобы нас продержали здесь до самой ночи?

Гвоздь глубоко вошел в бедро. Содрогаясь, он его осторожно вытащил. Хотя совсем не было больно, лицо его исказилось. Помимо его воли им овладело смутное чувство отвращения и гадливости при одном виде этого ржавого гвоздя, который он извлекал из своей плоти, будто тащил червяка, зажав ему голову.

Крепко держа Павелиу под руку, Дрэган помог ему забраться в машину, устроил в уголке и кивком дал понять шоферу, чтобы тот за ним присмотрел. Затем он отошел, собираясь присоединиться к группе у моста.

— Это еще долго продлится, товарищ секретарь? — спросил выросший на пороге «Чайки» Тома.

— Нет. Сейчас кончаем, — ответил он.

— Значит, можно включить музыку? — обрадовался Тома.

Дрэган понял, что официант понятия не имеет о том, что произошло