Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

тут же принимается грызть с раздражающим хрустом. Он берется за свою кашу, косясь глазами на собачью миску, от которой тянет ароматом жареного мяса и вкусного соуса. Потом усаживается у изножья кровати и, закинув руки за голову, пытается заснуть.

Как только он закрывает глаза, Пума оставляет свою кость, неуклюже слезает с койки, подходит к человеку, обнюхивает его и вдруг неожиданно бросается ему на плечи. Глаза ее налиты кровью, как у разъяренного зверя, торчком стоящие уши дрожат, черная пасть устрашающе оскалена. Она долго рычит, потом разражается коротким, но таким оглушительным лаем, что воздух в камере начинает вибрировать.

— Тьфу, стерва!.. Так вот каким гадостям ты обучена! Трескай свою кость и помалкивай, уймись, тебя ведь не трогают, лежи себе на моей койке, черт с тобой, чего тебе еще, — бормочет он, снова засыпая. Скосив взгляд, Пума словно ждет, пока сон сморит человека, и вновь набрасывается на него, как пантера. В замешательстве он едва-едва успевает вырвать рукав одежды из ее желтых клыков, острых, как гвозди.

Хоть и неверующий, он осеняет себя крестным знамением, криво, через силу, усмехается и пытается задобрить собаку ласковыми словами. Животное слушает его с видом придурковатого переростка. Глядит в глаза и чуть помахивает хвостом, словно желая показать, что ничего против него не имеет, он может с ней поговорить, может ее погладить, почесать, может быть с ней ласков и обходителен. Решив, что ее удалось задобрить, он снова делает попытку заснуть. Но уже в следующую секунду зверь бросается ему на грудь:

— Р-р-р-р-ав! Р-р-р-р-ав, р-р-р-р-р-ав! Р-р-р-р-р-ав!

* * *

Одинокая собака с лаем кружит возле буровой вышки. Нет, это не Пума. А очень хотелось бы, чтобы это была она, он бы подозвал ее и раздразнил. Наверное, она и здесь не дала бы ему уснуть. Или они оба закоченели бы на морозе, до последнего вздоха злобно следя друг за другом. Заплутавшая среди снежной бури собака лает где-то рядом, все приближаясь, проваливаясь в курящиеся под ветром сугробы, уходя и возвращаясь обратно, будто собираясь укрыться под вышкой; а вышка скрипит и трещит по всем швам. Он ждет, надеясь увидеть ту ненавистную суку, с обвислыми ушами, печальными гноящимися глазами, мягким длинным и слюнявым языком, свисающим из мокрой пасти, словно лист кислой капусты. Теперь она с ее проклятыми причудами была бы весьма кстати. Но это не Пума.

Он с трудом поднимается на ноги. Поясница онемела, и в тело вонзаются тысячи игл. Глухая боль свела суставы, особенно пальцы и ступни ног. Он сбрасывает один башмак и принимается осторожно растирать ступню. Боль усиливается, но он знает, что лишь таким образом можно привести себя в чувство. Он трудится долго, пыхтя от напряжения, сначала над одной ногой, потом над другой, старательно расправляет портянки и обувается, стараясь плотнее замотать шерстяной носок в холодную тряпку. Хлопает себя по спине, охватывая тело руками, пока не согревается.

После этого усилия звон в ушах становится еще сильнее. Болит горло; щеки, лоб и подбородок отвердели; он дотрагивается до них, и у него остается ощущение, будто они потрескивают, как сухая древесина… Поглубже натягивает кепку и пытается прихватить ворот ватника английской булавкой. Застывшие пальцы не гнутся. Потом он перекладывает снопы кукурузы, поворачивая их к себе сухой стороной. Собака, заслышав его возню, подымает еще более яростный лай. Он решает оставаться на ногах, как в первую ночь, проведенную в одной камере с Пумой, надеясь, что так сну будет труднее одолеть его. Он станет ждать. Час, два — в конце концов должен ведь кто-нибудь прийти, нельзя же допустить мысль, что о нем забыли.

Однако никто не появляется. Он одинок и всем чужой в этом нахохлившемся от холода городке, где у него нет ни одного знакомого. Он еще больше съеживается в своем ватнике, засовывает обшлага брюк за края ботинок и натягивает перчатки на концы рукавов. Свою рабочую сумку — старый портфель, в котором уложены полотенце, мыло, бритвенный прибор, сорочка и два ломтя хлеба с повидлом, — он снова пристраивает у себя за спиной, прижав плечами к доскам вышки. Теперь уж он знает, что, прежде чем у него подогнутся ноги, портфель успеет упасть, он это почувствует и проснется. Чтобы прогнать сон, он прочищает слух, сделав несколько частых и коротких глотков.

* * *

Кажется, будто само время уснуло. А ведь не прошло еще и суток с тех пор, как ему было велено собираться в дорогу.

— Слышишь? Отправляйся в Морень. Сам видел, они даже не пустили нефтяников в город. Подвалы полицейского управления битком набиты рабочими с буровых. Вместе с ними человек десять из Морени, чуть ли не вся тамошняя ячейка. Только одному удалось улизнуть, ты его тоже знаешь — Архип, долговязый такой из «Стяуа Ромынэ», живет на улице Ренаштере, дом два. Сам понимаешь, глядеть надо в оба, если не хочешь угодить ищейкам в лапы. Я сказал нашему связному из Тырговиште, чтоб он сообщил туда насчет твоего появления, пусть подыщут для тебя пристанище…

— Ага… Неужто и это понадобится?..

— Там надо восстановить связи, расшевелить всех, кому удалось скрыться от сыщиков, наладить работу в новых условиях… Вникаешь? Что это ты все агакаешь?

— Я думал, что здесь…

— Здесь мы управимся и одни. Человек из Тырговиште разыщет тебя через неделю. Если до тех пор ничего не случится. Ну, двигай.

Итак, на целую неделю. В Морень…

Собеседник кладет ему на плечо руку, поворачивает к себе лицом. У него багровые от мороза щеки, кепку он потерял в давке, коротко остриженные волосы мокры, перепутанные пряди слиплись и торчат, как иглы у ежа.

Бесконечная толпа, которую он, кажется, только теперь впервые увидел, течет неудержимым потоком, горланя на тысячи голосов. Река горящих факелов движется по бульвару от центра Плоешти к Южному вокзалу. Обледенелые ветви каштанов увешаны белыми гирляндами инея, напоминающими своим волшебным блеском серебряную мишуру рождественских елок. Отблеск факелов играет на лицах людей, придавая им иронический, дерзкий и воинственный вид. Забастовщики шагают по середине улицы, а по тротуарам и аллеям поспешают сотни солдат, жандармов и полицейских, готовых вмешаться в любую минуту. Слышатся свистки, отрывистые команды, топот коней, но сапоги, словно железные челюсти, продолжают перемалывать камни мостовой.

* * *

— Имя и фамилия!

— Опря Добрикэ, но я это уже говорил господину следователю.

— А мне сказать не хочешь? Это что — тайна? Или мне знать не положено?

— Да нет, просто я хотел сказать, что об этом уже говорил!

— Добрикэ Опря или Опря Добрикэ?

— Опря Добрикэ.

— А