Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

и обратить его в бегство, но из сдавленного страхом горла вырывается лишь протяжный и слабый стон, переходящий в беспомощный всхлип. Нет, эти светящиеся угольки не могут быть глазами волка. Если бы это были волчьи глаза, они не замерли бы на месте, не пялились бы на него из темноты, — зверь бросился бы на него и разорвал в клочки. Скорее, это глаза той собаки, что бродила вокруг, а теперь, наверное, пролезла к нему в укрытье. Но тогда кто это лает, кружа возле вышки? Он с размаху швыряет портфель, но зеленоватые, как у совы или филина, глаза таращатся на него, все так же не мигая. Он подходит ближе, протягивает руку, словно хочет их накрыть, сжимает кулак и… со злобой опускает его. Под ударом замерзшей руки крошится гнилая древесина. Ему хочется плакать. Становится невыносимо стыдно при мысли, что придется объяснять, как это его угораздило проторчать всю ночь среди вьюги, прячась под вышкой на покинутой буровой. Это не имеет ровно никакого значения, успокаивает он себя, — лишь бы продержаться, не уснуть, благополучно выбраться отсюда.

А сон между тем подкрадывается все ближе, осторожно ступая на налитых свинцом ногах, и сладкой истомой обволакивает тело.

* * *

…Он снова в полицейском участке, это его вторая ночь, проведенная в обществе Пумы. Животное будто взбесилось, но у него уже нет сил поднять веки. Он умоляет ее, словно перед ним человек, но она не понимает ни его языка, ни его страданий.

Инспектор приказал соблюдать в участке полную тишину, чтобы его «пациент», порученный Пуме, мог «поразмыслить» спокойно. И действительно, кругом все тихо, лишь время от времени раздается хриплый собачий лай, сопровождаемый приглушенным рычанием и стуком тяжелого тела, которое волочат по камере. Человек и зверь с ненавистью следят друг за другом, готовые наброситься и вцепиться зубами. Пума теперь все время начеку: приподнявшись на своем троне, она не спускает с него горящих глаз. А у него уже нет сил, он лишь поворачивается к суке спиной, опираясь локтем о стену; голова его падает на согнутую руку. Когда ему кажется, что собака вот-вот прыгнет, он резко поворачивается к ней и дико кричит, испепеляя ее взглядом, полным свирепой, убийственной ненависти. Но долго так продолжаться не может. Зверю сон неведом, а человеку он необходим. Движения его становятся с каждым разом чуть менее стремительными, чувство опасности притупляется, отчаяние становится все безысходней, нога отказываются держать тело, голова тяжело падает на грудь, и вовсе не подымаются веки.

* * *

— Эй, браток, слышишь меня? Проснись же, черт! Вот уже третий раз останавливаемся, а ты как завел свою музыку, так и храпишь, не переставая. Да проснись же, земляк! О, господи, не хватало мне забот! Да еще и погода эта собачья, метет, как в Сибири, в двух шагах ничего не видать! Ну хватит, на вот, приложись к рукавице, я ею только что стекло ото льда очищал. Очухался? Я, наверно, столько про сны рассказывал, что тебе самому поспать захотелось, так, что ли?

— Прости, мне ведь тоже всю эту неделю не удавалось поспать по-человечески…

— Тоже, поди, на свадьбе гулял.

— Пришлось.

— Все на той же?

— На той же.

— Ты говорил, что уже год не был в Плоешти. Вроде бы я тебя там не видел.

— Зато видишь меня сейчас. Знаешь такого Архипа из Морени? Живет на улице Ренаштере, бурильщик, работает на «Стяуа».

Шофер вздрагивает. Его волнение заметно по тому, с каким усердием он принимается вдруг крутить баранку. Спустя некоторое время он поворачивает к собеседнику свое широкоскулое лицо; небритые щеки похожи на рыжие вытершиеся щетки. Глаза в полутьме кабины блестят, как у кошки.

— Нет, не знаю я никакого Архипа! Знал одного, когда служил в армии, был такой барчук-лейтенант, настоящий изувер. Околел под Мэрэшешти[4], получив пулю в затылок…

Оба молчат. Вдали виднеются редкие огни Гуры-Окницы, за которой, как известно Добрикэ, несколькими километрами ниже по долине должна быть и Морень. Белые снежинки снуют, словно рой мошек, привлеченный светом фар, и растерянно тычутся в стекло кабины. Шофер начинает напевать, бурча по-медвежьи: «Коль любви не долог срок, пусть тебя накажет бог; будешь мыкаться ползком и карабкаться жуком…»

При въезде в Морень посреди дороги кто-то поднимает и опускает фонарь, делая знак остановиться. Шофер сбавляет скорость и, прильнув к стеклу, прищуривается, пытаясь разглядеть препятствие.

— Пахнет облавой, понимаешь? Документы есть какие-нибудь?

— Не густо…

— Так есть или нет, у нас времени мало…

— Нет.

— Вот свалился на мою голову! Выпрыгнуть можешь?

— Могу.

— Поздно, он тебя увидит. Прикуси язык и молчи.

Высунув голову из кабины, шофер рявкает:

— Отойди с дороги! Берегись, я не могу затормозить! — и угрожающе едет прямо на человека с фонарем.

Какой-то сержант на ходу вскакивает на подножку. Жандарм, торчавший на дороге, еле успевает отскочить в сторону.

— Почему не останавливаешь, ослеп, что ли?

— У меня батарея замерзла, току нет, как я потом мотор заведу? Хочешь, чтоб я посреди дороги застрял?

— Ты у меня в тюрьме застрянешь, вот где!

— Ладно, брось шутить, господин Мустацэ, ты ведь меня знаешь!

— Будь ты мне теперь хоть матерью, не узнаю! Останови!

— Не могу.

— А это кто у тебя?

— Мой напарник. И его ты не узнаешь?

— Явишься к унтер-офицеру Стамате не позже полудня вместе со своим напарником. Я такой на тебя рапорт накатаю, будешь меня помнить. Думаешь, мы тут шутки шутим? — И, выругавшись, сержант соскакивает с подножки.

Шофер провожает его весьма неуважительным жестом, показав кукиш, и хитро подмигивает Добрикэ:

— Видал? Знай помалкивай!

Он останавливает машину где-то на Валя-Криковулуй, на противоположном конце Морени, и принужденно смеется, понимая всю рискованность своего поведения:

— Ну, вот и все! Так ты мне и не спел ничего. Обещал анекдот про вдову с граммофоном и котенком-сиротой и тоже не рассказал. Небось и понятия не имеешь, в какое дерьмо вляпался! Надеюсь, у тебя нет желания встретиться со мной в полиции, а? Пропади она пропадом! Так вот, улица, которая тебе нужна, осталась позади, чуть назад и направо! Можешь не шарить по карманам, я-то знаю, что находит бедняк, когда сует руку в карман. Дети-то есть?

— Нет!

— А-а! Ну, будь здоров! Насколько я понимаю в твоих делах, может, оно и к лучшему, что по тебе некому будет плакать… Желаю удачи!

Он смотрит на шофера и улыбается. Хотел бы поблагодарить его, но грузовик набирает скорость и теряется в снежном облаке.

Улица Ренаштере с ее ветхими, утонувшими в сугробах лачугами, прячется под склонами