Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

выглядят уродливо: то кажутся длинными, то вдруг укорачиваются, толстеют или худеют… Один из них вроде Архип, а вроде и нет. Когда конвой оказывается напротив харчевни, Добрикэ уже не выдерживает и выходит на улицу. Они проходят прямо перед ним, всего в нескольких метрах. Ветер, уколовшись об острие штыков, шипит по-змеиному. Полы жандармских шинелей, отяжелевшие от настывшего на них льда, колотятся о голенища сапог. Однорукий ругается почем зря, свирепо размахивая единственной здоровой рукой. Добрикэ остается стоять как прикованный. Следом за конвоем бежит простоволосая женщина в съехавшем на плечи головном платке, с хрустом ломая хрупкий лед на развороченной дороге. Одной рукой она прижимает к груди съехавший платок, другую вытягивает вперед, словно пытаясь остановить людей, поспешно уходящих все дальше, не обращая внимания на ее беспомощный крик:

— Силе-е-е-е!.. Силе-е-е-е!..

Третий из конвоируемых замедляет шаг, оборачивается к женщине. Один из жандармов толкает его прикладом в спину, и человек как бы переламывается пополам. Кто-то свистит. Слышны полузадушенные, сдавленные крики, словно доносящиеся из подвала. Простоволосая женщина все еще пытается догнать конвой, заходясь в бессильном крике:

— Силе-е-е-е!.. Силе-е-е-е!.. Говорила я тебе — не ходи, говорила — слушай меня… Гореть бы мне в огне, Силе!

Добрикэ шагает следом за конвоем, словно лунатик. После теплого помещения у него перехватывает дыхание; ему кажется, что мороз стал еще суровее и пронзительнее, холод разливается как бы изнутри — и это потому, что он совершенно обескуражен и сбит с толку, а вовсе не из-за вьюги, которая хлещет его по залитому потом лицу. Он натыкается на людей, остановившихся посмотреть, как ведут троих рабочих, врезается в толпу зевак, молчаливо сопровождающих конвой, и чувствует, что не в силах оторвать взгляд от того долговязого, который походит на Архипа. Но это не Архип. Теперь он отчетливо припоминает. Рабочий, идущий в окружении штыков, слишком стар для того человека, с которым он познакомился три года назад. А что, если он так сильно сдал за эти три года?

Женщина догоняет наконец своего Силе и, яростно растолкав жандармов, с выражением отчаяния вцепляется ему в плечо. Кажется, у нее не руки, а крючья или когтистые лапы, как у птицы.

На его вопрос, что за люди арестованные, один отвечает, что все они разбойники с большой дороги, другой — что это дезертиры, и только третий, по-видимому, близок к истине, хотя и выражается двусмысленно:

— Свистели в церкви, вот и вся вина, да только нынче не те времена, чтоб наступать коту на хвост…

Жена Силе не унимается — плачет, кричит, барабанит в стекла полицейского участка, кидается на стоящего у дверей полицейского, но он отпихивает ее, словно куль с песком; она уходит, возвращается и вновь уходит, шатаясь, будто пьяная. Добрикэ хочется что-нибудь сказать ей, но женщина смотрит на него невидящим взглядом, словно сквозь мутное стекло. Он берет ее за руку, но она вырывается, злобно крича:

— А тебе чего надо, а, чертова задница?

— Мне?.. Ничего… Дело в том, что я видел тебя сегодня днем возле «Аквилы»…

— Ну и что из того? Может, ты из тех, кому мой муж поперек горла стал? Чтоб всем вам в огне гореть!

— Погоди, тетушка, я ведь хочу только помочь тебе, чем могу. Один из них — дядюшка Силе, его я знаю и однорукого тоже знаю, а кто был третий, высокий? Не Архип ли со «Стяуа»?

— А пошел-ка ты к черту, чего навязался на мою голову? Спроси об этом тех, кто нацепил на них наручники, чтоб им пусто было, чтоб им собственным языком подавиться! — Тут женщина нагибается, подбирает с земли камень и со всего размаху швыряет его в одно из окон участка. Потом бросается бежать, шаркая шлепанцами. Добрикэ остается стоять посреди улицы. В разбитом окне появляется чья-то голова, раздаются оглушительные свистки, из дверей выскакивают жандармы, приведшие арестованных, и одновременно из ворот участка на улицу устремляются два взвода полицейских; они окружают маленькую площадь и задерживают всех прохожих подряд, проверяя документы.

Оказавшись в кольце, которое сжимается все теснее, он хочет отступить, но часовой у дверей участка уже, кажется, заметил его и указывает пальцем сержанту, вроде бы тому самому, который прошлой ночью вскочил на подножку грузовика. Откуда-то слышатся звуки военной музыки — барабана и духовых инструментов: сержант уже направляется к нему, но именно в эту секунду у перекрестка появляется похоронная процессия с оркестром и хоругвями; хоругви полощутся на ветру, как огромные птицы, привязанные к концу длинных шестов. Кони, тянущие погребальную колесницу, черной масти и в черных попонах. Перед процессией — пролетка со священником, а на козлах, рядом с возницей, — маленькая ссутулившаяся старушка; она держит на коленях кутью, с которой ветер слизывает сахар. Катафалк продвигается вперед, раскачивается, словно корабль в бурю, свинцовые цветы венков подпрыгивают на ухабах и ударяют по окнам, а музыка — торжественная, печальная, с мерными вздохами барабана — перекрывает свист вьюги, собирая у окон людей.

Он тоже смешивается с толпой, следующей за гробом. Покойник был, по-видимому, человек богатый, так как плакальщицы заливаются горючими слезами, а его родственники и друзья одеты в теплые пальто и боты и вышагивают чинно и важно. Следом движутся пролетки с поднятым верхом, под которым натянуты полости, чтобы защитить седоков от жгучих снежных вихрей.

Двух самых ревностных полицейских, поторопившихся начать проверку документов у людей, приставших к процессии, некий господин отсылает прочь — для этого ему достаточно лишь укоризненно погрозить пальцем. Замерев по стойке смирно, полицейские отдают честь и сопровождают процессию на почтительном расстоянии.

Добрикэ шагает со скорбным видом, втянув низко опущенную голову в поднятый воротник ватника и прижимая к груди портфель. Краем глаза он косится на преследователей и, только миновав площадь, убеждается, что они отстают. Однако он по-прежнему идет за погребальной колесницей, пересекает центр поселка, а затем по виткам уходящей вверх дороги выбирается из леса нефтяных вышек, — своими насосами они словно бы склоняются перед усопшим. Вновь звучит оркестр, на перекрестках священник останавливается, чтобы прочесть молитвы, кто-то бросает детям горсть монет, и погребальная колесница, словно черный корабль, вновь пускается в путь между вышек, направляясь к кладбищу. Там могильщики разбивают топорами стылую землю, и покойнику приходится ждать, пока будет готова могила. Большинство тех, кто примкнул к процессии, расходятся, оркестранты играют кое-как, дуя на зазябшие руки; обледеневшие трубы фальшивят и надрывно скрипят, словно несмазанные двери. Добрикэ получает на клочке бумаги ложку кутьи и с удовольствием жует; от дыхания разлетаются жалкие остатки сахарной пудры, которой было посыпано вареное пшено; в пшене чувствуется вкус натертой лимонной корочки, толченого ореха и ромовой