Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

На мгновение, когда священник из грязной бутылки кропит усопшего вином пополам с маслом, перед ним мелькает лицо покойника. У мертвеца пухлое, словно из перекисшего теста лицо, на котором застыло выражение полнейшего безразличия и вроде бы даже отвращения. Добрикэ вдруг представляется, что он сам лежит там, в гробу, на месте покойника; и от этой мысли его чуть не тошнит. Он спешит прочь. В глубине кладбища замечает заброшенную буровую с накренившейся в одну сторону вышкой, похожей на островерхую, черного меха шапку, у которой вьюгой помяло макушку. Подходит ближе, чтобы запомнить местность на тот случай, если придется вернуться для встречи с Архипом. Он еще не знает, сможет ли продержаться, но подозревает, что самую тяжелую борьбу ему предстоит выдержать с самим собой, со сном, с усталостью, со стужей.

* * *

— А это еще кто? Как твое имя?

— Я уже говорил об этом другому следователю.

— Еще один невежа! Голубчик, я это я, а не другой. К сожалению, такова уж моя незавидная доля — брать на себя самую тяжкую работу и решать самые сложные вопросы… На твоем месте я бы считал, что тебе оказана честь…

— Я хочу спать.

— Впрочем, нет особой нужды в том, чтобы ты мне представлялся. Я изучил твое досье. Не хватает лишь кое-каких мелочей. Данных о возрасте, например.

— Меня допрашивали уже семь следователей. Каждый истязал по-своему. Я всем отвечал одно и то же. Мне — двадцать два года. Вы этого не знали?

— А место жительства?

— Здесь, покамест. Мне остается только заказать визитные карточки с адресом этого полицейского участка.

— Это идея. Род занятий?

— Заключенный.

— Сколько раз уже был под арестом?

— Не проще ли спросить, сколько раз я бывал на свободе?

— А ты шутник. Я очень ценю людей с чувством юмора. Как зовут твоего отца?

— Как и меня.

— А именно?

— Именно так, как я вам уже говорил.

— Стало быть, тебе даже о нем вспоминать неприятно… Это признание можно было бы очень выигрышно использовать в исследовании по психоанализу… Но бог с ним. Насколько я знаю, в твоем деле речь идет о неком Стайку. Где ты с ним познакомился?

— На том свете. Он был козлом, а я гусем. Мы вместе щипали травку. Вы не верите в переселение душ?

— Когда-то страстно увлекался… Еще в гимназии… Но не будем смешивать шутку с дерзостью. Если первое я ценю, то второе мне претит. А наглость вызывает у меня раздражение. Это, по-видимому, одна из ступеней глупости, как трусость — одна из ступеней посредственности. Когда ты познакомился со Стайку?

— Впервые о нем слышу.

— И я не мог бы помочь тебе припомнить?

— Конечно, могли бы.

— Каким образом?

— Дайте мне поспать. Только одну ночь. Всего-навсего. Тогда уж, честное слово, брошу валять дурака; но учтите, ночью мне всегда снится либо то, что я делал днем, либо то, о чем я уже забыл или вовсе не имел представления, когда это случилось. Иногда я даже летаю. Говорят, когда ребенок летает во сне, он растет. Мне это снится постоянно — и все-таки, видите, какой я до сих пор маленький. Дайте выспаться, и если мне приснится ваш Стайку, я обо всем расскажу. Честное слово, расскажу. Так дадите выспаться?

— Дам. Но ты будешь не один, а в компании с очаровательной девицей. Не ожидал, скажи честно?.. Ее зовут Пума. Увидишь, она в самом деле очаровательна. Ты любишь животных?

— Смотря по обстоятельствам.

— Каким именно?

— Разным… Одних да, других нет… У меня не было времени об этом подумать…

— Пума должна тебе понравиться. Она черна, как ночь, и ласкова, как лунный свет. Так, говоришь, иногда летаешь? Это, должно быть, забавно… Ну так лети, чего стоишь?

* * *

…Но ему не остается ничего другого, как с бешеной скоростью вращать педали и мчаться среди снежных сугробов по долине, усыпанной засохшими ракушками, заросшей диким кустарником, полынью и цикутой, — туда, где прячется золотая улитка; и он жмет изо всех сил, так что свистит в ушах ветер и холодеет в груди. Отчаянная гонка рождает в его душе прилив бурной радости, которую невозможно сдержать, ему хочется орать и вопить, ведь это он везет сигнал к выступлению… Печеный картофель, засунутый в карман, жжет ему ногу, он весело крутит педали, звенит велосипедная цепь, мелькающие спицы гудят, как пропеллер, из-под упругих шин, словно пара огромных серых крыл, шарахается в стороны грязная вода дождевых луж, раскидываясь и трепеща, будто тяжелая птица в полете… Ему нужно пересечь районы Святого Антона, Благовещения и Святого Николая, чтобы выбраться на черную дорогу, ведущую к нефтеочистительному заводу «Румыно-Американской» компании. Однако едва он въезжает на мост возле Южного вокзала, как откуда-то сверху и в то же время вроде бы из земных глубин, издали и все-таки очень громко — раздается вой сирены. Сирена воет долго, яростно, непрерывно, торжествующе и тревожно, взрывая тишину напряженного ожидания, сковавшую город. В этом одиноком зове ему слышатся сила и страх, отвага и трепет, уверенность и сомнение. Он остановился и ждет, затаив дыхание. Отзовутся ли остальные? Весь город словно оцепенел и прислушивается. Неужели никто не откликнется? Что, если произошло неожиданное, и те, кто выступили первыми, останутся в одиночестве?.. Но вдруг со всех четырех сторон — с востока и запада, с юга и севера, с небес и из недр земных, сотрясая город, взревели десятки сирен, словно десятикратным эхом откликаясь на брошенный призыв, словно приняв непоколебимое решение разделить общую судьбу.

Это сигнал. Когда и кто мог подать этот сигнал, если он еще не добрался до места и не передал записку от Стайку? Разумеется, кто-то другой, выехавший перед ним. Он недоумевает и — радуется. Если бы не добрался тот, кто отправился раньше, если бы не смог добраться даже он, то кто-нибудь еще — третий, четвертый или семьдесят седьмой — добрался бы обязательно.

Ему кажется, что нефтеочистительные заводы Плоешти со своими высоченными трубами, с искривленной геометрией дистилляционных батарей, пузатыми резервуарами и переплетением черных проводов, трагически вздыхая, поднимаются на штурм города, который, дрожа, просыпается в туманной мгле зимнего утра, среди воя сирен, сотрясающих небо, под звон колоколов и стон земных недр.

Это зрелище превосходит все, что когда-либо рисовалось его воображению. Внизу, слева и справа от каменного моста, из железнодорожного депо, с заводов «Конкордия» и «Стандарт» черными, сомкнутыми и, казалось, бесконечными колоннами движутся рабочие. На фоне грязно-белого раскисшего снега, покрытого пятнами сажи и дыма, это шествие, разбуженное душераздирающим зовом сирен, производит впечатление величественное, беспощадное и неодолимое. Он узнает каждую колонну,