Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

Я забрался бы с ним наверх, как кошка; высоты я не боюсь, меня хоть с самолета бросай, все равно на ноги упаду. Правда, на том месте в земле останется дыра, как от пушечного снаряда, я ведь крепкий, как ядро, верно? Хоть небольшого калибра, но все-таки.

— Браво, браво, ты будешь парашютистом, или мы зарядим тобой пушку, и ты полетишь, будто тот немецкий барон, который врал как сивый мерин…

— А может, оставите меня здесь? Пахнет потасовкой, и у меня очень чешутся руки.

— Мы бы тебя оставили, да дело есть. Иль не слышал?

— Не слышал. Меня здесь не было.

— А где ж ты был?

— Да тут, наверху, на конце трубы.

— Постой, парень, ты, верно, немного не в себе после сегодняшней гонки или просто прикидываешься, но если у тебя шутки на уме, то смотри, рано пташечка запела. Хорошо смеется тот, кто смеется последний, знаешь небось? Кто повесил там флаг? Слушай, хватит дурачиться, ты же не ребенок. Так вот: мы посылаем от забастовщиков делегацию на переговоры с представителями хозяев. Уже пора отправляться. Вот тебе бумага. Здесь наш наказ на всякий пожарный случай. Наберешь большими буквами на листах форматом с книжную страницу, пустишь на это всю бумагу, сколько найдется у Могоша. Постарайся, чтобы не вышло задержки. Через час будет известно, что с делегацией, — пан или пропал. И если что серьезное, сирена несколько раз повторит сигнал — три коротких и три длинных гудка, как на тонущем судне. Тогда ваша очередь. Ну, седлай своего горячего коня.

— Нет его у меня больше.

— Что так, иль подарил кому?

— Подарил.

— Кому же?

— Черту! Самому главному! Пусть отдаст отцу на помин души, может, на том свете он тоже работает связным между святым Петром и Сатаной, — глядишь, дело пойдет быстрее…

* * *

И Добрикэ мчится, как бегун на длинные дистанции, хотел бы взлететь, да держит земля, и, чтобы не напороться на полицию, он бежит полем, огородами зеленщиков с городской окраины. Башмаки хлюпают по липкой грязи, скрипит под моросящим дождем тонкий слой снега. А от грядок, растерзанных ногами пробежавшей здесь толпы, исходит тяжелый запах раскисшей под дождем капусты и загнившего лука. Несмотря на изморось, над кучами навоза, сваленного на жирную землю, по-весеннему курится пар. Рев сирен чуть поутих, ветер дует в спину, башмаки шлепают во жидкому месиву, оставленному толпой; он чувствует, как от его взмокшей одежды идет пар, словно от навозной кучи, сваленной на стылую землю.

Добежав до места, где его сшибла лошадь, он невольно замедляет шаг, ищет свой след в канаве, по-ребячьи надеясь найти велосипед целым и невредимым — садись, и вместе в путь, как всегда! Но там уже ничего нет, только взбаламученная толпой грязь да глубокая, бесконечная тоска, от которой болезненно сжимается грудь.

Ему вспоминается, как он со своим велосипедом поджидал нужного человека около заводских ворот или на углу улицы в момент окончания смены. У него был свой «стиль» работы. Остановившись на условленном месте, он принимался «чинить» велосипед. Ковырялся в цепной передаче или накачивал шины, а тот, к кому у него было дело, подходил и, как водится между людьми, пытался помочь человеку, попавшему в беду. Иногда воскресным летним днем он сажал на раму свою девчонку и катил вместе с нею по тряским извилистым тропкам меж пустырей городской окраины, пока не оказывался где-нибудь среди зеленой травы в долине своего детства, заросшей диким абрикосом и цикутой и усыпанной белыми ракушками с блестящим перламутровым налетом…

Крутя педалями, он чувствовал, как его колени касаются бедер девушки, которая заливалась смехом на каждом ухабе, и чаще всего они вместе сваливались в заросли цветущей цикуты, на белоснежную муку цветочной пыльцы, отчего у поцелуев появлялся горьковатый привкус, а ноздри щекотал странный аромат диких цветов. Стебли цикуты с их волнующим запахом хрустели под тяжестью тел, источая зеленоватый сок растительного яда, в волосы девушки набивалась пыльца, и он, оберегая ее, лежал внизу и поэтому видел небо всегда сквозь ее каштановые кудри и чувствовал худенькие руки, прижимавшие его к земле, смотрел на раскрытые, дрожащие от смеха губы и слышал страстный шепот:

— Милый мой, да ты твердый, как камень, может, ты сделан из глины? Ну за что я люблю тебя? Господи, ну за что…

— Это ты меня спрашиваешь, девочка, или сама себя?

— Тебя, милый, и себя тоже спрашиваю. Господи, что же такое я увидела в тебе?

— Я возил тебя в долину улиток…

— Но я ничего там не нашла!

— Ты уверена?

— Пожалуй, нет. Скорее всего нет!

* * *

Теперь он бежит, но бежать трудно, хотя он расстегнул ватник, и полы его вместе с концами шарфа разлетаются в стороны, будто обрубки крыльев. Он бежит, стараясь дышать размеренно, на три шага один вдох, на один шаг задержка и еще на три шага выдох.

До конспиративной квартиры — около четырех километров, не больше, то есть четыре или пять тысяч шагов, если, конечно, не надорвется селезенка и не застынут легкие; в ботинках чавкает вода, глаза заливает пот, во рту пересохло, в горле першит так, что больно глотать, мокрый снег оставляет на губах солоноватый привкус…

Но почему на город опустилась эта томительная тишина? Он то и дело натыкается на бегущих людей, кто-то выругался по его адресу, он хочет обернуться, чтобы не остаться в долгу, но никто ничего не слышит, хотя вокруг — тяжелое, давящее, зловещее молчание, наступившее как-то вдруг; непонятно, какому приказу подчинились вдруг заводы Плоешти, однако все те сирены, что не переставая ревели с самого утра, вдруг онемели… В висках у него стучит от напряжения, ему кажется, что он просто оглох, а сирены ревут по-прежнему, и он много бы дал, чтобы вновь услышать прерывистое дыхание людей, их крики, уразуметь, что вдруг стряслось, — но у него срочное дело, и он бежит изо всех сил, как будто бежит всю жизнь, не имея ни секунды, чтобы остановиться и перевести дух. Город мелькает перед его глазами, как пепельно-серая декорация, на которую плеснули помоями мокрого снега, лица встречных прохожих ожесточены, словно все они знают больше, чем он, но он не может остановиться и узнать, что случилось, как и не может ответить тем, кто ругает его, бегущего против течения.

Только на один миг у него возникают колебания, он замедляет шаг, окликает кого-то и пристально шарит глазами по исступленным лицам — ему кажется, будто в группе молодежи промелькнуло и ее лицо; да, конечно, это была она, повязанная той самой