Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

— Нет, будем печатать дальше. Пока есть бумага… Не спускаться же нам с пустыми руками. Считай дальше!

Слышны отдаленные выстрелы. Они поспешно распихивают листовки по карманам и спускаются по деревянной лестнице. Бледное лицо художника становится совсем белым. На лбу выступают крупные капли пота. Он дышит, как человек, которого постоянно треплет лихорадка. Внизу, у самых дверей, Добрикэ пытается его остановить.

— Может быть, ты будешь нужен здесь?.. Не лучше ли тебе остаться? На улице сыро и холодно…

Могош смотрит на него с иронической улыбкой.

— Ты говорил, что угробил велосипед?

— Ну и что?

— Может, и у меня есть что терять! Ну, выходи первым. Я запру и пойду в противоположную сторону. Если увидишь Стайку, скажи, что мы… Впрочем, ладно…

— Что же все-таки сказать?

Но художник уже передумал. Выталкивает его наружу и хлопает дверью. Добрикэ пускается бегом. Сухой треск выстрелов слышится все ближе.

Воздух настолько тяжел и влажен, что кажется, будто весь город загнали в глубокое и мрачное подземелье. Чем ближе к центру, тем более оживленными становятся улицы. Многие спешат к тому месту, откуда слышны выстрелы, другие бегом возвращаются обратно, прячутся по домам, громко хлопая дверьми, или прыгают через заборы, бегут дворами и садами, лишь бы не показываться на улицах. Стреляют откуда-то с крыши полицейского управления.

Он добегает до места, и его поглощает толпа, упершаяся в стену управления, словно в плотину. Вот уж его стиснули так, что ни охнуть, ни вздохнуть, приходится отвоевывать себе место локтями. Один из соседей, красный от напряжения, оборачивается:

— И надо же было тебе лезть сюда, в самую давку? Смотри, какой храбрец. Так и погибнешь ни за что ни про что, с галушкой в глотке. Лучше отойди в сторону, не видишь — на таран берем?

Тогда Добрикэ сует руку в карман ватника и достает кипу листовок. Изо всей силы швыряет их над головой. В глазах рябит от белых листков, сотни рук тянутся навстречу…

— А-а-а! Так ты из наших! — говорит притиснутый к нему сосед. — Гляньте-ка, ребята, тут у нас ценный товар. Да смотрите не задавите, это свой человек. Давай-ка, товарищ, свои листовки сюда, у меня лапа подлиннее и замах побольше.

Добрикэ протягивает ему кучу листовок. В этот момент гремит новый залп. Звук короткий, сухой и нелепый, будто где-то вверху, неподалеку, над головами людей, разорвали ветхую тряпку. Сыплются осколки щебня, куски известки, отбитые от стены женской гимназии, вдоль которой пробирается Добрикэ, в то время как окружающие плюхаются наземь.

— Ложись, братишка! — слышит он голос соседа. — Свинья захрюкала, давай-ка ложись и прижмись к земле, или тебе жизнь надоела? Ну, мать их душу, теперь мы им покажем. Посмотрим, как их пронесет, когда мы начнем сдирать с них шкуру!

Вверху снова с треском рвут ветхую тряпку, осыпая его осколками кирпича и битого оконного стекла. Хотя выстрелы раздаются откуда-то с крыши управления, толпа напирает вперед, все ближе к цепи солдат и полицейских, окружающих здание, потому что только так можно выйти из-под пулеметного обстрела. Откуда-то сзади слышны стоны и душераздирающие крики раненого: «Ма-ма-а-а-а-а!.. Мамочка, ма-ма-а-а-а-а!..» Неожиданно Добрикэ сильно толкают в спину, прямо на ружье, которое плашмя выставил перед собой солдат, пытающийся сдержать натиск толпы: в перерыве между двумя вздохами он шепотом уговаривает людей:

— Напирайте, братцы, мы стрелять не будем… Охо-хо! Только не так сильно, а то вы меня совсем затерли… Вон офицер орет, чтобы мы поддели вас на штыки… Помаленьку, братцы! Вот так… полегоньку навались, попостились, довольно…

На одном из этажей открыли окно и кричат что-то в толпу. Из-за шума понять ничего нельзя. Новость передают из уст в уста.

— Слышал, а? Их выпускают! Освобождают всех делегатов-забастовщиков, обещают, что наши требования будут удовлетворены!

— Эх, мать их! — ругается долговязый, который по-прежнему держится позади Добрикэ, словно охраняя его. — Так и останутся при своем дерьме, испугались, что возьмем эту каталажку штурмом… Показали бы им, где раки зимуют!..

Начинается страшная суматоха, — похуже той, которая была вызвана пулеметными очередями. Люди бросаются к дверям управления, вопя от радости. Солдаты, опустив винтовки или забросив их за спину, жмутся поближе к рабочим, в которых целились еще несколько минут назад. Один он не может продвинуться ни на шаг. Делегатов ему удается разглядеть с трудом, лишь когда толпа поднимает их на плечи и торжественно устремляется к центру города. Охрипший, почти безголосый Стайку обращается к людям, говоря что-то о силе и победе, сжимая в руках кепку и яростно жестикулируя, будто круша кулаком невидимую стену. Но из-за шума его слышат лишь немногие. Уже темно. Люди скручивают из газетных листов длинные жгуты, поджигают их и идут дальше при свете бумажных факелов. Никогда город не казался ему таким прекрасным. В свинцово-сером тумане движение потока освещенных факелами лиц кажется ему нереальным, словно он видит это во сне. Огни мерцают в мглистом мареве, и чудится, будто грандиозное шествие разворачивается на дне моря, в его мрачных глубинах. Рынок уже закрыт, лавки забраны железными ставнями, торговцы попрятались внутри и глядят из-за решеток на неудержимое течение толпы. На углу улицы он видит художника, вскарабкавшегося на оконную решетку магазина. Бледное лицо его, преображенное волнением, светится в синей мгле. Добрикэ дергает его за полу одежды, но тот не обращает на него внимания. И лишь когда слышит свое имя, переводит взгляд вниз и узнает окликавшего.

— Видел? — возбужденно спрашивает он. — Лица у людей стали оранжевого цвета, словно раскалились от жара сердец… И факелы горят зеленым фосфорическим огнем, а туман желтый… Им бы теперь стулья, каждому по стулу, чтобы все обрело устойчивость, осело и никуда уже не исчезало… Слышал? Ранили Параскива, ученика с «Веги»… Пуля угодила в плечо… Кажется, рана не опасная. Стела со своими ребятами увела его сделать перевязку. А знаешь? Он как раз сказал мне, что нашел твой велосипед. Уже не помню, что он с ним хочет сделать, только обещал поставить на колеса. И просил ничего тебе не говорить… Хотел сделать сюрприз… Послушай, если увидишь Стайку…

Но толпа уже оторвала Добрикэ от художника и понесла в сторону бульвара, где серебрились покрытые инеем каштаны.

* * *

Он спрятался на верхушке высоченного, до небес, каштана, среди обмерзлых стеклянных ветвей, и прижимает к груди искалеченный велосипед, — лишь бы не уронить, ведь снизу к нему протягивает свои блестящие копыта жеребец, вставший на задние ноги, как в цирке, а вокруг дерева с бешеным лаем мечется Пума. Свистит плеть всадника, фыркает конь, которому удила врезаются