Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

в десны, сука с гноящимися глазами лает, воет, хрипит. Качается сотрясаемое до самых корней дерево, а у него уже нет сил держаться, руки примерзли к металлу велосипеда, застыли на морозе ноги, и напрасно он зовет на помощь тех, кто проходит мимо с горящими факелами в руках. Свист плети слишком громок, фырканье коня оглушительно, вой Пумы и ее яростный хрип заглушают его крики, и люди не слышат их…

* * *

Когда он успел заснуть? Все это было лишь одним из кошмаров этого бесконечного ожидания, даже страшное падение стеклянного каштана в холодную мутную воду, где носятся тяжелые льдины и приходится отчаянно колотить руками и ногами, чтобы всплыть на поверхность за глотком воздуха… Каштан оказался вышкой на буровой, потонувшей в сугробах, стон, рев и хрип чудились в яростном завывании вьюги, а крик о помощи, обращенный к тем, кто уже перестал его искать, стыл у него в горле и не был слышен.

* * *

Следовало бы подняться и немедленно отправиться на поиски ночлега. Но нет сил сдвинуться с места. Он выпрямляет ноги, надавливая на колени локтями. Чувствует, как хрустят, словно сделанные изо льда, суставы. Сон, горячим свинцом разлитый по костям, как будто затвердел и стал таким холодным и тяжелым, что разбить его невозможно. Однако сколько времени он проспал? Может, лишь несколько секунд, лишь то время, пока молчала застигнутая метелью собака?

Он хорошо помнит, о чем думал все эти бесконечно долгие часы, пока ждал Архипа. И все-таки в какой-то миг забылся и заснул. Конечно, все это легко объяснить тем мучительным состоянием предсмертного опьянения, которое овладевает замерзающим; Добрикэ преодолевал его с трудом, испытывая каждый раз панический ужас, как будто чувствовал у себя на груди зубы проклятой суки, приставленной мучить его по всем правилам своего ремесла. И теперь малейшее движение причиняет ему страшную боль. Но надо сбросить оцепенение. Он слышит, как петухи пропели полночь или, быть может, наступление утра; вот словно бы мужские голоса доносятся откуда-то с дороги, ведущей к лесу, однако звуки идут как бы из-под земли, и он так ото всего этого далеко, что, думается, никому и никогда его не найти. Он валится на бок, потом пытается подняться. Это удается с трудом, после множества бесполезных усилий. Тысячи ножей вонзаются в тело, и при малейшем движении лезвия их скребут по костям, надрывая сердце. Он смотрит на себя как бы со стороны, видит, как он выбирается из-под вышки, цепляясь за стены, словно больной, страдающий радикулитом. Едва он вылезает наружу, как на него с яростным лаем набрасывается овчарка. Уже готовясь его укусить, она вдруг тоже ощущает ужас смерти, ей страшно, шерсть у нее становится дыбом, и, поджав хвост, она отбегает. Теперь она лает издали, лает до тех пор, пока он не оказывается на дороге.

У него такое впечатление, будто одежда шуршит, как бумага, а обледеневшие от дыхания кисти кашне, по-прежнему завязанного на подбородке, чтобы защитить уши, позванивают на ходу, как стеклышки. Он похож на пьяного, угодившего в канаву и проспавшего там, пока его не разбудили и не прогнали домой.

В этот час на улицах должно быть пустынно. Северный ветер, растревоживший ночь, наметает сугробы. В домах погашен свет, и сквозь вихри метели лишь едва видны лампочки буровых. Тьму разрывает только пламя над газовыми трубами, которое вторгается в стихию метели светом мечущихся огненных языков. Это пламя гипнотизирует его, влечет к себе, как магнит. Если бы он мог взять его в руки, изваляться в нем, жадно прильнуть к нему и пить! Его неотвязно преследует воспоминание об огнеглотателе, который проводил горящими соломенными жгутами по своей смуглой груди, по пяткам и икрам, будто смазываясь огнем. Проглоченное пламя пышет изо рта, как из газового инжектора, и человек пляшет перед его глазами, почти голый, прыгая через сугробы, сливаясь на их фоне с огнем из газовых труб…

Он бредет в забытьи, или ему только кажется, будто он бредет и останавливается перед харчевней, где обедал днем. Ставни опущены наполовину. Внутри чуть светится привернутый огонь лампы. Не оставляя себе времени на раздумья, он протискивается под ставнем и входит. Конопатый мальчишка заметает в совок грязные, пропитанные мазутом опилки и высыпает их в раскаленную печь, откуда валит густой белый дым. Узнав вошедшего, он улыбается и идет закрыть за ним дверь.

Добрикэ, весь дрожа, прислоняется к дымящейся печи. Конопатый смотрит на него с недоумением, совок в его руке накренился, и грязные опилки рассыпались по полу. Он бормочет, заикаясь:

— А я как раз собирался закрывать… Ждал еще господина Янку, он пошел за счетами… Да что это с вами, дядюшка? Вам плохо?

Он хотел бы ответить, но не может. Только осовело смотрит на парнишку; одежда, оттаявшая от нестерпимого жара печи, дымится, от нее валит пар, и теперь ему кажется, что жара хуже, чем мороз.

Парнишка собирает рассыпанные опилки и высыпает их в печь. Затем, вытерев ладони о грязный фартук, шмыгает за стойку и наливает стопку цуйки. Не говоря ни слова, протягивает стопку Добрикэ. Тот зажимает ее в раскрытых ладонях и подносит к побелевшим губам. Конопатый следит за его онемевшими на морозе пальцами, скрюченными, как у покойника. Видя, что тот не в состоянии пить сам, осторожно приподымает ему локти и помогает донести стопку до губ. Зубы Добрикэ стучат о края стопки, он глотает медленно и с трудом, проливая содержимое, которое течет по подбородку. Ему стыдно перед парнишкой за то, что не может взять себя в руки, хотя будь он один, то просто катался бы по земле от боли. Под облупившимся потолком завиваются клубы густого, удушливого дыма, медленно выползающего из печи, где прогорают опилки. На столах, накрытых старой потрескавшейся клеенкой, еще стоят грязные тарелки последних клиентов. Пахнет кухней, дымом, заплесневелым картофелем и керосином.

— Дядя, может, с вами стряслось что-нибудь такое, о чем вам трудно сказать… Госпожа Я-а-а-а-н-к-у-у! — кричит парнишка пронзительным петушиным голосом, выдавая свой испуг, и скрывается за стойкой; из дверей появляется женщина необъятных размеров, дебелая и толстая, с многоэтажным подбородком, облаченная в огромный халат, который так плотно обтягивает выпирающую грудь, что, кажется, вот-вот полетят пуговицы. У нее круглая, как шар, голова без шеи и добрые влажные глаза человека, который любит поплакать и готов смеяться до слез.

— Боже мой, да ведь он совсем замерз!.. Только посмотрите на него!.. Бедняга!

— Я сам подавал ему в обед, лично я… Эй, дядюшка!.. Ведь так?

— Я… с