Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

— Матушки боже мой! — начинает причитать толстуха, по-хозяйски принимаясь за дело. Засучивает рукава халата, велит принести снега, горячей цуйки, полотенца и при этом болтает без умолку, как заведенная. — Вот так человек губит свою жизнь; два года назад так же вот один мужик пропал, Костаке, муж Войчилоаи, из тех домов, что позади гаража, — да набери еще снегу, что ты уставился на меня, — как-то раз он возьми да и пойди среди ночи в Добрешть или куда еще, и все потом говорили, что его загрызли волки, — давай его сюда, чтоб мне было удобнее; о боже, а из другого места, почище, не мог набрать? — И вот, через неделю, когда наступила оттепель, его нашли целехонького в дупле дерева!.. Он был, правда, не слишком выгодным клиентом, но, ей-богу, я его пожалела, — подай вон то полотенце, Василе, не видишь, что я стою с протянутой рукой? И по каким таким долам, господи, нужно было тащиться в эдакую непогодь? А?

Щеки, нос, уши, затылок и руки Добрикэ полыхают огнем, под кожей начинает бурно пульсировать кровь. Только в ногах жизни нет по-прежнему, они ничего не чувствуют, словно деревянные протезы. Толстуха прижимается к нему, ее мягкие, горячие и широкие, как подушки, груди касаются его лица. Он чувствует, как она обшаривает его карманы, но бессилен что-либо сказать, лишь улыбается одной половиной лица, можно подумать — криво усмехается, в то время как толстуха склоняется над его сгорбленной спиной, набирает снегу и начинает растирать закоченевшее тело своими горячими ладонями. Жизнь возвращается, мало-помалу отвоевывая одну часть тела за другой. Конопатый парнишка волчком крутится вокруг, не зная, чем еще помочь толстухе, но она останавливает его, вытирая взмокший от пота лоб белой рукой, крепкой и румяной, как булка.

— Да ответь же, мил человек, кто ты и ради каких таких дел чуть не помер, боже упаси, на дороге, и никто б не узнал, кого закапывают в землю, ведь у тебя в карманах хоть шаром покати: ни тебе документов, ни бумаг, кто же тебя пустит такого в дом по нынешним временам… Давай три себе ноги сам, а ты, Василе, сбегай принеси еще снега, — только тогда ноги и отойдут… Да не держи их у огня, не то мозг в них запечется, и они лопнут от боли. Ну же, не стесняйся, — эй, дай-ка ему еще цуйки, чтоб вернулся голос, я женщина бывалая, греха на мне много и покойников хватает, доброе дело за упокой души всегда зачтется, на вид ты человек порядочный, — слушай, эй, я велела дать ему горячей цуйки, а не этой, — и было бы жаль…

Он окончательно пришел в себя и отвечает, что оказался в Морени не случайно, есть дело к одному знакомому шоферу, — и он описывает человека, с которым приехал утром.

— Это Предеску, братец, только встретиться с ним трудно, потому он все время в поездках. И у нас больше не обедает; поссорился с Янку, чуть до кулаков не дошло, дескать, приписал к его счетам лишку, а лапища у парня тяжелая!.. А ты чего уши развесил, унеси лучше отсюда таз, ждешь, когда ряской зарастет… И что у тебя за дело к нему? Неужто никого другого по этому делу найти не мог?

— Видите ли… Он говорил, что может дать средство от почек… Я ехал как-то с ним из Тырговиште и по дороге видел, как он часто делал остановки, из-за болезни, значит… Вот и у меня такая же болезнь…

— Не слышала, чтоб он жаловался… А болезнь эта скверная, мужчины ее к тому же скрывают, стыдятся о ней рассказывать… Меня-то этим и вовсе не удивишь, ведь с тех пор как ему приходится отдавать деньги за ту мерзкую баланду из общего котла, что подают у капитанши, он и рак желудка нажить мог… К нам он теперь заглядывает раз в год по обещанью. Позабыл, босяк, и о добрых словах, и о жирной похлебке, и… о многом другом…

— Он такой крепкий, а рукавицы на нем — не иначе по целой овце пошло на каждую, — снова повторяет Добрикэ, увидав, что толстуха вздыхает и запахивает халат, собираясь уйти. — И петь любит…

— Он это, братец, Предеску это… Веселых песенок знает уйму, и в радостях жизни тоже понимает толк, — толстуха смеется глухо, будто икает: — Был у его отца один погон[7] виноградника под Гура-Окницей, да все сгорело во время большого пожара на буровой, может, слыхал, пожар только года два тому назад погасили, да ты, наверное, знаешь… Да, из себя он мужчина видный, настоящий бык, не пойму только, что он нашел в этой сморщенной капитанше, одна кожа да кости, кишка с волосами, чистая отрава, да и только! А ты что опять стоишь, уши развесил! Эти вещи не для тебя, зас. . .нец! Собери со стола да закрой ставень, кто его знает, где шляется твой хозяин, небось опять придет усталый да злой!

— Пожалуй, и верно, это Предеску, он мне и имя свое назвал. — Добрикэ пытается задержать ее еще немного, — да вот из головы выскочило, хоть режь — не могу припомнить… Он указал мне и гараж, где его искать, да я и это забыл. Завтра придется еще раз зайти к вам, спросить…

— Попытайся, братец, попытка не пытка…

— А вот про виноградник он мне даже не заикнулся. Может, это вовсе и не он… Знаете, тот человек, про которого я говорю, здоровенный, как медведь…

— Медвежья сила только у него, это я тебе говорю, а уж я на буровой всех знаю… Когда он затягивал песню — из туч дождь лился, а когда в тот раз принялся на Янку орать, в кухне на горшке с похлебкой аж крышка задребезжала. Он это. — И толстуха снова зашлась от смеха.

— А не знаете, где его искать?

— Вот этого-то как раз и не знаю. Он не из Морени, я тебе уже говорила, только столуется у грязнухи капитанши, а туда ходят только те, кому все равно что лопать, — одни бродяги да проходимцы!

С улицы слышно, как ветер стучит ставнями. Толстуха, взгромоздившись на табурет, что стоял за стойкой, роется в ящике, вытаскивает толстую конторскую книгу и начинает ее перелистывать, время от времени поглядывая на Добрикэ.

— Уже двенадцатый час, — роняет она как бы между прочим.

А его снова охватила досада на себя самого, на людей, на жизнь. Он горестно улыбается. Снежная буря, громыхая наружной дверью, напоминает ему о том, что его