Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

рука. Он снова оказывается возле Папапериклеса, но корчма уже закрыта. Грузовики с железом уехали. Он ищет столб с неразборчивым воззванием, но не находит. Перебирается на другую улицу, надеясь вновь обнаружить там признаки присутствия тех, в ком так нуждается, но из темноты неожиданно доносится полицейский свисток. В то же мгновение за его спиной раздается топот сапог. Он хочет бежать, но чувствует, что нет сил. Что-то недоброе подстерегает его; этого не должно быть, он этого никак не заслужил после перенесенных за сегодняшний день мук холода и одиночества, — но, как в страшных снах детства, опасность оказывается проворнее его. Он плетется шагом, не оглядываясь, бешено колотится в груди сердце, самые мрачные предчувствия стуком отдаются в висках… Нет сомнения, именно он — причина этих продолжительных свистков, осиплых и злобных, как голос, предвещающий беду. Но преследователь проносится мимо, громко топоча; слышно, как тяжело он дышит, как трутся друг о друга голенища сапог и их обледеневшая кожа скрипит и екает, будто селезенка скачущего галопом коня. Пробежав несколько шагов, тот останавливается, словно уколотый подозрением, и ждет, с недоверием вглядываясь в лицо Добрикэ, скрытое воротником ватника.

Добрикэ чувствует, как свинцом наливаются ноги. Ноют распухшие пятки, колотится в груди сердце, но голос его звучит спокойно, без тени колебаний.

— Добрый вечер! Все в трудах? Все бегом?

— Мать их, засорили весь город своими гнусными бумажками!.. Ну погоди, ежели я кого из них поймаю, так обработаю, что целым до господина комиссара уже не дойдет.

— Огонька не найдется?

Полицейский задирает полу шинели, вытаскивает из кармана брюк коробок спичек. Добрикэ следит за его движениями, удивляясь, откуда у него самого взялось это спокойствие и смелость. Потом протягивает полицейскому пачку сигарет, локтем прижимая портфель, чтобы дрожью руки не выдать своего волнения. Полицейский чиркает спичкой. Пытается при ее свете разглядеть лицо собеседника, потом подносит огонь к сигарете, освещая свое лицо, багровое от бега, и покрытый испариной низкий лоб под козырьком фуражки.

— Что у тебя в портфеле? — спрашивает он после первой затяжки.

— Вот, пожалуйста! — не моргнув глазом, Добрикэ протягивает портфель. Полицейский отталкивает его руку.

— Я пошутил!.. Но лицо твое мне вроде бы незнакомо… Ты здешний?

— Да, то есть я из Гайешти, но работаю здесь на буровой вот уже около трех месяцев…

— А где живешь?

— Это снова в шутку?

— Думаешь, мне самому это нравится? У меня приказ.

— Наверху, на Крикова, по ту сторону улицы Ренаштере, в крестьянском доме возле брошенной вышки, в конце кладбища.

— У Хараламба Толу?

— Чуть ближе, — наугад отвечает он. — За гаражом «Астры», в сторону бабки Войчилоаи, знаешь, у нее еще муж пропал, замерз ночью в дороге года три тому назад, в Добрешть, говорят, направлялся, и все думали, его волки загрызли, а потом нашли замерзшим — заснул в дупле дерева…

— Ага! — произнес полицейский, вроде бы успокоенный.

— Доброй ночи…

— Спокойной ночи.

— И легкой службы…

— Спасибо… А ты меня не разыгрываешь?

— Как можно!

Его подмывает рвануться с места в карьер и бежать что есть духу — теперь от страха у него достало бы сил, но опасность еще не миновала и не следует выдавать себя из-за пустяка. Едва он успевает сделать несколько шагов, как слышит вдогонку крик:

— Погоди, эй! Где, ты сказал, работаешь?

— На «Аквиле»…

— Гм!.. Там дежурит Мустацэ…

— Я только что с ним разговаривал. Они со сторожем орехи щелкали… Он грыз их прямо зубами, как баранку… Вот это челюсти!..

— Что да, то да. Своими зубами он даже камни дробить может! Зря, что ли, его туда поставили? А ты в каком часу кончил смену?

— В одиннадцать…

— А теперь уже больше двенадцати!

— В «Веселой похлебке» свет горел, вот я и заглянул ненадолго… Там и господин комиссар Стамате был… У этого Янку такая цуйка — просто мечта, он нам обоим, мне и господину комиссару, поднес по стопке старой огретинской. Просто дух захватывает, а особенно в такую погоду, когда камни лопаются, — и говорить нечего — в самый раз! Но я выпил всего одну стопку, как говорит господин Стамате, от полуночной выпивки снится всякое непотребство…

— Мда!.. В таком разе… Всего хорошего…

— Конечно, только хорошего, — отвечает он, чувствуя, что уже не может сдержать ног — они так и рвутся прочь.

Он удаляется поспешным шагом и, завернув за угол, прислоняется к забору, чтобы не упасть. Чувствует, что дрожит как осиновый лист, — не столько от холода, сколько от страха. Слышит удаляющийся топот сапог и ощущает, как струится по затылку холодный пот.

На улице оставаться больше нельзя. Заброшенная буровая теперь представляется ему спасением. Он мог бы вернуться в Плоешти с шофером, которого встретил у Папапериклеса, был бы теперь уже дома, завалился бы спать и проспал бы подряд три дня и три ночи; но вспоминаются оставшиеся товарищи — как они посмотрят на него, если он вернется ни с чем, — и ему становится стыдно.

Надо будет соорудить из кукурузных снопов убежище, петь, плясать, орать, если понадобится — даже поджечь бесполезную вышку, лишь бы обмануть сон и дождаться рассвета. Полночи уже прошло, какая другая опасность грозит ему?

Вьюга буйствует, швыряясь снегом, топоча железными копытами по скатам крыш, ревя, как бык, укушенный слепнем, хрипя, как кабан под ножом. Кажется, метель впервые свирепствует с такой яростью, ее оглушительный свист бритвой режет слух, крутящиеся белые вихри треплют кроны деревьев, снежные тараны гремят воротами, ломают изгороди, сволакивают с мест курятники, валят столбы. Льдистый смерч слепит глаза, шум распадается на отдельные залпы, лес трещит костями сучьев, гремит сухими ветвями, кладбище с покосившимися крестами совсем потонуло в сугробах. Он ищет знакомое место, и ему начинает казаться, что он заблудился. Он ничего не узнает. Вышки больше нет. Черные деревянные останки ее верха рассеялись по сугробам, часть остова обрушилась на обшитое горбылем основание, и вся вышка кажется сломанной игрушкой, безжалостно разнесенной в щепы. Оставшуюся от буровой нижнюю половину осаждают сугробы, громоздящиеся, как стены пирамиды, поверхность которой словно вылизало вьюгой, а ветер продолжает вздымать белые покровы и с диким хохотом рвет их на части.

Снег засыпал груду кукурузных стеблей, и листья, оказавшиеся под белым саваном, затвердели. Лишь в одном из углов, над которым обрушившиеся балки образовали нечто вроде навеса, верхушки снопов еще торчат наружу, однако, забравшись туда, он слышит рычание какого-то зверя. Сперва он не придает этому значения, думая, что это только вой метели, и подходит ближе, но его встречает жалобный визг вперемежку с яростным лаем. Добрикэ достает коробок со спичками, чиркает и, пока порыв ветра не задувает пламя,