Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

— Он работает на грузовике, возит трубы для буровой… Вроде вас, высокий, но, кажется, более рыжий…

— Как его зовут, не знаешь?

— Не знаю, он еще просил меня спеть, а то, дескать, не возьму в кабину…

— И ты пел?

— Я? Нет… Но он сам не оставлял меня в покое, все говорил и говорил, заснуть боялся… В конце концов сам и запел что-то о том, как ползает змея и семенит жучок или вроде того. Правда, голоса у него никакого. Рассказывал, будто едет из Плоешти и торопится до утра быть здесь, в Морени.

— Это Гоган, чучело! Если пел про веселую толпу — значит, Гоган. Знаю, где его можно найти. Полчаса назад он был в корчме у Папапериклеса, ел похлебку и что-то напевал. С почками у него и в самом деле неладно. И с песней не расстается. Говорит, с этой песней долго не протянешь, а сам тянет ее с тех пор, как я его знаю. Когда отправляется в поездку, всегда с собой кого-нибудь прихватывает, лишь бы тот ему пел. Он взял груз до Бэйкоя. Знаешь, где корчма Папапериклеса?

— Не знаю, но спрошу.

— У меня и спроси. У кого еще спросишь об эту пору? Пойдешь по этой дороге прямо, третья улица по правой стороне, сразу как завернешь за угол. Открыто до полуночи. Если разыщешь, скажи, что тебя послал Предеску. А сам, мол, поехал вперед.

Добрикэ слышит, как позади него взревел мотор грузовика, а потом, пока он мчится к указанному месту, его сопровождает только свист метели. Ему хочется смеяться — кажется, он спасен!

Он готов ехать с Гоганом в Бэйкой, в Кымпину, куда угодно, только бы не быть одному остаток ночи, — потом он вернется и начнет все сначала. Он ведь тоже помнит кое-какие песни, романсы и рождественские колядки. Будет на каждой остановке вылезать с Гоганом из кабины и торчать у колеса.

Он бежит по темной улице, и ему кажется, будто он видит за баранкой Гогана; тот, напряженно прищурившись, смотрит вперед, прорываясь сквозь мутную темень метели, вспоротую световыми кинжалами фар, нащупывая белую ленту дороги, затерявшейся в сугробах. И оба они поют разудалые песни…

Перед корчмой Папапериклеса стоят два грузовика, груженные железом. Он врывается внутрь и одним взглядом окидывает все помещение. Гогана нет. Он так пристально всматривается в лица, что сидящие с любопытством оборачиваются в его сторону. Хватаясь за столы, как пьяный, он добирается до стойки и спрашивает, не было ли здесь Гогана.

— Уехал с четверть часа назад, может, меньше… торопился. А сидел вон там, за угловым столиком…

Тарелка с остатками похлебки и россыпь хлебных крошек. Соль в солонице приглажена ножом, красный сухой перец не тронут. Сомнений нет — его знакомого зовут Гоган. Он обедал именно здесь, ведь только почечник не прикоснется ни к соли, ни к острому красному перцу.

— Вам подать чего?

— Сигарет… И спички.

Добрикэ закуривает, делает глубокую затяжку, надеясь отдышаться, но, поперхнувшись, начинает кашлять.

— Не знаете, никто не едет до Бэйкоя? — спрашивает он у хозяина. — Может, Гогана удастся догнать, у меня к нему спешное дело…

— Господин Ионеску! — кричит хозяин, обращаясь к одному из посетителей. — Вы не в Бэйкой? Этому человеку нужно встретиться с Гоганом…

— До Кобьи! — отвечает из-за стола один из шоферов.

— И вы тоже не в ту сторону, господин Илие?

— Нет! Плоешти не подойдет?

— Вы и впрямь в Плоешти?

— Туда.

— И меня захватите?

— Смотря сколько заплатишь.

— А сколько запросите?

— Сотенную.

— Сто лей? Многовато. У меня столько и нет…

— Многовато? Когда одно куриное яйцо стоит пять лей? Тогда плати по счету Папапериклесу, и я отправлю тебя гидросамолетом. Сколько с меня, хозяин?

— Тридцать шесть лей, господин Илие.

— И подвезете меня к самому дому?

— До дверей.

— Я живу в первом тупике, Георге Сион… По другую сторону от этого тупика долина, поросшая терновником, вороньим луком и полынью… И много улиток…

— Улитки об эту пору? Сразу видно, что ты объелся своего вороньего лука. Но так и быть, прихвачу. Давай расплачивайся.

Добрикэ молчит. Колеблется. Затягивается и снова давится кашлем, разгоняет дым рукой и говорит сокрушенно:

— Жаль, не смогу я поехать… У меня тут дело есть неотложное…

И он выходит из корчмы, терзаясь сомнениями. Вспоминает про второго водителя и в надежде, что тот еще не уехал, отправляется на то место, где его оставил. Но улица пустынна. Он спускается на дорогу, ведущую в Бэйкой, и некоторое время ждет, рассчитывая, что Гоган где-нибудь задержался и еще не проехал.

Лед, истертый за день и намерзший за ночь, хрустит под ногами. Огни ближайших вышек дрожат за молочной пеленой снежных вихрей. Зарево огня над трубой «Аквилы» разрывает тьму, как если бы огромная птица, что восседает над золотыми буквами заводских ворот, взмахивала крыльями, отбрасывая на землю мрачную, колышущуюся тень.

Ему кажется, что его тоже накрыла тень этих крыльев, и он бредет наобум, тщетно пытаясь вырваться из-под ее колыханья. К беспокойству примешивается тяжелая, немая и безысходная тоска. Он бы расплакался, если бы не было стыдно. Что-то более сильное, чем отчаяние, не дает ему взвыть от ярости, рыдания застревают комом где-то в горле, а на глаза с заиндевевшими ресницами сами собой навертываются слезы. Ему кажется, что этот день тянется целую вечность. И сам он слишком долго стынет на ветру под вышкой заброшенной буровой, поджидая Архипа…

Он никак не может взять в толк, каким образом вдруг оказался над крутым склоном долины возле «Аквилы». Ночью это место выглядит еще страшнее. В свете газового пламени, полыхающего над железной трубой, сверкает смола резервуаров, дрожат на сугробах ажурные тени вышек, и надо всем этим северный ветер взвивает снежные вихри. Приглушенно пыхтят машины, скрежещут в сочленениях насосы, и кажется, будто по всей долине, от края до края, то вспыхивая, то угасая, идет глухая борьба, которой вторит заунывное стенание метели.

Он заглядывает в окошечко сторожевой будки и видит, что сторож колет орехи, заедая их хлебом. Рядом греется Мустацэ, тот самый полицейский, который утром ехал на подножке грузовика. Он разгрызает орехи зубами, и, выплевывая скорлупу в кулак, выбирает ядрышки. Сторож что-то рассказывает, по-видимому смешное, потому что полицейский ржет, широко раскрыв мощные челюсти, так что видна застрявшая в зубах белая разжеванная ореховая мякоть.

От мороза у Добрикэ стынут пальцы, ступни ног, плечи, поясница и щеки, успевшие зарасти щетиной, на которой инеем осаждается пар дыхания. Он старается идти все время прямо, но пустынные улочки уснувшего городка словно перепутала чья-то невидимая