Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

над заснеженной буровой, возвращается полистать кукурузные листья и растрясает все, что осталось от вышки, приподняв ее за верхушку и раскружив в вихре вьюги. Сквозь свинцовую завесу сна Добрикэ различает у ног пресвятой Пятницы двух жирных сук, которые, свернувшись калачиком на кукурузном ложе, по-бабьи скалят зубы и, словно дубинками, бьют обрубками хвостов.

Одна из них Пума, другая — Цумпи. Они похожи друг на друга, как две капли воды, только у Пумы нижняя челюсть раздроблена, вывихнута и болтается мертвым довеском, глаза потухли и подернулись пленкой, как у мертвеца, в то время как у Цумпи глаза фосфорически светятся в зеленоватой тьме. Святая Пятница визгливо хихикает, словно икает, время от времени перестает листать свой реестр, слезает с кукурузного трона и пускается вскачь вокруг сломанной вышки, сотрясая землю, не переставая дуть в кулаки и хлопать себя по бокам, чтобы согреться. Но вдруг с засыпанного снегом кладбища надвигается толпа с тысячами горящих факелов, и пресвятая в сопровождении обеих собак уносится прочь и скрывается в вихре вьюги.

* * *

— Что с тобой, Добрикэ, с кем это ты разговаривал?

— Со святой Пятницей, товарищ Стайку.

— И что она говорила?

— Что я подался в грешники!

— А ты?

— Я? А что я мог ей ответить? Да и разве можно с ней о чем-нибудь разговаривать? У нее свои дела, у нас свои… А вот почему не идет этот Архип, а, товарищ Стайку? Ты отправил меня к нему, а его нет и нет…

— И ты все еще ждешь?

— А что же остается? Жду.

— Тогда подожди еще, дружище, он придет обязательно.

— Хорошо, только очень холодно…

— А нам, думаешь, не холодно? Видишь, у всех бороды обледенели…

— Оставьте мне хоть один из факелов.

— Каких факелов?

— Тех, что горят.

— Это не факелы, а свечи.

— Зачем они вам?

— Тебя провожать.

— Куда это?

— Э-э, куда-нибудь…

— Я не могу идти, у меня ноги распухли… Я уже столько дней все бегом… К тому же у меня плоскостопие…

— Да, но ты ведь и летать умеешь.

— Умел, когда был маленьким… Теперь разучился… И велосипеда уже нет…

— Параскив тебе его починит…

— Зачем?.. То есть это хорошо, что починит… Как хорошо, что он его починит! Я поеду на нем в долину улиток… Это вы туда собираетесь меня проводить?

* * *

Треск дерева, сломанного ветром где-то рядом, вырывает его из сонного забытья. Пес испуганно скулит и еще глубже засовывает морду ему под мышку, дрожа мелкой дрожью, словно его бьет электрическим током, который невозможно прервать.

* * *

— Эй, послушай, что ты там возишься, кончай скорее, ночь уже на исходе, а мы так и не сомкнули глаз! Сейчас должны принести жратву для суки, а я тебе говорил, что там подмешано…

— Да погоди, я сейчас кончу, дай собраться с духом. Как думаешь, собаке трудно умирать?

— Этой? У нее семь жизней. Но зачем тебе ее убивать?

— Чтобы мы могли уснуть… Чтоб наступила тишина… Разве ты не этого хотел?

— Это уж твое дело, сам думай, ведь шеф тебя в порошок сотрет, но я могу подтвердить, что ты сошел с ума, а ты уж постарайся его разыграть, — пожуй мыла, которое я дам, — вдруг он испугается и выпустит тебя… А как ты хочешь ее прикончить?

— Увидишь! Разожму ей пасть! Возьмусь одной рукой за верхнюю челюсть, другой за нижнюю. И буду разнимать, пока не хрустнут суставы. Тут уже спасения нет. Я как-то видел в одном фильме… Даже лев, на что уж могучий зверь, и тот околевает… Вот посмотришь… Наконец-то все поспим всласть, безо всяких снов…

На какой-то миг у него мелькает мысль, что это мерзость, на которую он не пошел бы ни за что на свете, если бы нашелся иной выход, — но мерзость уже совершена, и теперь он засыпает…

* * *

— Добрикэ, глупый, стой, что ты делаешь? Остановись! Ну и сумасшедший же ты, всю душу вытряс по этим ухабам, мне грудь больно. Куда ты меня везешь?

— Уже цикута цветет, девочка.

— И поэтому нельзя ехать помедленнее? Зачем так гнать? Вот приложи руку, чувствуешь? Словно камни, а не груди, знаешь, отчего это?

— Нет.

— Какой ты смешной и глупый, ей-богу, это оттого, что я скоро буду кормить… Будь осторожнее, когда захочешь меня поласкать, опусти на землю тихонечко, чтобы я не ушиблась…

* * *

Пума, изогнувшись дугой, взмывает в воздух, а он готовится принять ее на грудь и вцепиться ногтями в слюнявую морду.

* * *

Продрогшая собака словно бы видит его сны и чует приближение его смерти, — она издает рычание, а потом заливается неудержимым лаем. Откуда-то со стороны истерзанного вьюгой леса приближаются, дрожа и мигая, какие-то призрачные огни. «Снова идут те, с факелами», — бормочет он, пытаясь разлепить смежившиеся от настывшего инея ресницы. Ему слышится, как кто-то кричит, как воет по-волчьи собака, и под свист поутихшей метели в синеве занимающегося утра ему мерещится, будто через сугробы к разрушенной буровой пробираются два человека. «Это не там, дядя Архип, не там! Это здесь…»

Собака вскакивает, но вместо лая только рычит, и ее рычание тонет в реве метели.

Он вздрагивает. Волна радости захлестывает сердце, он успевает подумать, что следует что-то предпринять, — пошевелиться, закричать, позвать на помощь, выбраться отсюда и уйти насовсем, — но чувствует, что ни ноги, ни руки уже не слушаются его: все тело онемело — и кажется, что никакого Архипа нет, как не было ни харчевни, ни той толстой женщины, ни святой Пятницы, ни жаркой печи, все это странные плоды сумеречного состояния, и он медленно угаснет в этой глуши, возле бездомной собаки, чье присутствие тоже растворяется в смутной, холодной и бесконечной мгле…

Январь 1963 — март 1968

Лучия Деметриус

СЕМЕЙНЫЕ ВЕЧЕРА

Перевод Л. Беринского.

По утрам в квартире господина Винтилэ Чобану царила тишина. Винтилэ уходил в примэрию[8] ни свет ни заря. Вставал первым, быстро умывался, пил свой кофе, щедро разбавленный молоком, приготовленный Лилианой, которая вскакивала с постели, едва заслышав скрип двери в ванной комнате; затем шагал по улицам, слишком жарким в летние дни или продуваемым пронизывающим ветром зимою, шагал, чувствуя бодрость во всем теле, ощущая прилив сил после холодного душа и старательного бритья перед увеличительным зеркалом, в которое он внимательно рассматривал себя близорукими глазами, кривя рот то влево, то вправо. Ему до сих пор хотелось бриться опасной бритвой, которой он пользовался еще долгие годы после появления маленьких безопасных