Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

— Ты что, сдурел? Не видишь, куда бросаешь?

Параскив, работающий на «Веге» учеником, не переставая носится по двору, ругается и швыряет сосульками в покрытые пеной морды лошадей, потом со смехом оттаскивает его в сторону:

— Пойдем, дядя Добрикэ, ну их, не такой уж ты силач, чтобы с ними связываться. Глянь-ка лучше сюда — и, распахнув полу пиджака, показывает намотанное под ним, на манер крестьянского кушака, трехцветное полотнище, поверх которого повязана полицейская плеть. — Эту штуку я конфисковал у того типа, который наехал на тебя своей лошадью. Он улепетывал со всех ног, но тебя успел отметить, это ты запомни. А флаг этот с нашей школы, я стащил три дня назад. Хорошо греет! Куда повесим?

— На трубу.

— На ту, высокую?

— Да. Не побоишься?

— Не побоюсь. Если ты тоже пойдешь.

— Пошли! Только раздобудь немного проволоки.

* * *

…Вдоль трубы идет лестница из железных скоб. Скобы вделаны в кирпич на расстоянии метра друг от друга, и, чтобы по ним карабкаться, Добрикэ приходится задирать колени до подбородка, подтягиваться, сгибаться в дугу, хватаясь руками за скользкую наледь, сквозь которую темным блеском просвечивает ржавое железо.

Снизу один из тех, кого оставили охранять сирену, кричит ему, вращая над головой ломом, будто это кнутовище:

— Крой дальше, богатырь, поторапливайся! И не бойся, ты тут под моей охраной. Видишь эту железяку? Теперь пусть хоть с пушками придут, с места не двинусь. Давно уже жду, когда эта штуковина на крыше взревет так, чтоб весь город переполошился! Реви, чудище, поговори с ними на своем языке, у тебя это здорово получается!.. Эй, мужичок с ноготок! Гляди, не хватайся голой лапой за железо, кожа пристанет — не оторвешь. Что, красного флага найти не мог?

А он, не отваживаясь глянуть под ноги, медленно ползет вверх, к дымящейся пасти. Параскив остался на земле, объяснив, что на высоте у него кружится голова, а иногда его так и подмывает броситься вниз. Добрикэ со смехом похвастал, будто ему все нипочем; но теперь, чувствуя, как от напряжения дрожат коленки и плечи, он много бы дал, чтобы ощутить под ногами твердую землю, но снизу на него смотрят, отступать нельзя. И он лезет от скобы к скобе, метр за метром, а в лицо ему помоями хлещет со свинцового неба мокрый снег вперемешку с сажей, слепя глаза, вперившиеся в громоотвод на верху трубы. Он едва-едва одолел десятка два скоб, а впереди по отвесной прямой остается еще раз в пять больше, и он преодолевает одну за другой, не веря, что когда-нибудь доберется до верха, к небесам, где железный прут цепляет своей верхушкой за туманную мглу, гонимую ветром.

Пересиливая чувство страха, грудь распирает ребячий восторг — предвкушение важности готовящегося сюрприза. Полотнище флага спрятано у него на груди, под рубашкой, и он чувствует, как оно липнет к телу и холодит кожу, будто соткано из шелка или какой-то другой ткани, тяжелой, блестящей и гладкой, словно тонкая бархатистая шкурка. Сверху, с того места, где он останавливается перевести дух, ему виден весь город, сплюснутый и теряющийся у низкой линии горизонта, так что можно различить только колокольни церквей, откуда несется набатный звон, да трубы фабрик, ревущие, как раненый зверь. В нескольких шагах под ним, над крышей из гофрированного железа, стонет сирена осажденного завода, взрывая застоявшийся воздух вулканом клокочущего пара. Справа, пробираясь нехожеными тропками, по долине Теляжена спешит отряд рабочих-нефтяников с «Веги», приближается к высокому забору, где бушует торжествующая толпа; то сжимаясь, то раздаваясь, она вся кипит, становясь все плотней, все ершистей и непробиваемей. Вокруг нее толкутся, не решаясь на открытое нападение, взводы кавалерии и отряды полиции, слишком слабые, чтобы прорвать живую стену, окружившую завод.

С северной стороны вся эта красная труба от верха до основания сплошь покрыта обледеневшим снегом, который беловатой матовой коркой намерз под самыми железными скобами, затянув просвет между металлом и закопченным кирпичом, куда можно было бы просунуть пальцы. Носку ноги почти не за что зацепиться. Он молотит ботинком по наледи и слышит, как с треском крошатся и падают вниз осколки; разинутая в небо пасть трубы с прицепленным к ее губе громоотводом угрожающе колеблется, маятником раскачиваясь из стороны в сторону, словно не зная, куда именно рухнуть. Сердце бешено колотится, готовое выпрыгнуть из груди, флаг под рубашкой промок от пота, внизу, как в тумане, видны разожженные забастовщиками костры, люди в своем неустанно-суетящемся муравейнике словно прижаты к земле; ему кажется, что все они смотрят на него, кричат, чтоб он был осторожнее, а может, чтобы спускался обратно, выкрикивают угрозы или подбадривают, но он не может ничего разобрать ни в их словах, ни в их знаках, потому что у него не хватает смелости смотреть вниз слишком долго. Он поглядывает на них лишь время от времени, когда нужно увидеть носок собственного ботинка, судорожно нащупывающего очередную обледеневшую скобу; и так, ступенька за ступенькой, он ползет вверх по цилиндрическому телу трубы, подобно упрямому жуку, почти парализованный ощущением грозящей опасности. Остается всего лишь несколько ступеней, он уже чувствует, как колеблется стрела громоотвода, каким тяжелым запахом копоти и горящей смолы пропитан окружающий воздух, каждый удар по скобе эхом отдается в черном стальном пруте, который связывает молнии с землей. Труба раскачивается все сильней и сильней, или это ему только чудится, однако из боязни упасть вместе с ней, обрушить ее собственной тяжестью, он старается двигаться очень осторожно. Остается еще пять ступеней… Четыре… Только три… Одна. Он хватается за стальной прут и держится на краю зияющей черной пасти, откуда исходит смрадный запах индустриального дыма, газов и смерти. Вытаскивает из-за пазухи трехцветный холст и куском проволоки привязывает его к дрожащей стреле громоотвода. И вдруг странное чувство охватывает его, — ему кажется, будто он стал легким, как клочок бумаги, и парит, поддерживаемый ветром, а над ним, разрезая мглу, словно безостановочно вращающийся хлыст, тонко посвистывает громоотвод, и вот они оба взлетают и летят к небу, чтобы найти его и распороть.

* * *

Он закрывает глаза и отдается полету… И ветер несет его, как пушинку, и он улетает далеко, далеко…

— Эй, Добрикэ, слышишь меня? Чем ты занят? Или приснилось что?

— Приснилось, товарищ Стайку.

— Самое место и время… Что хоть приснилось-то?

— Мне подумалось, что неплохо бы нам иметь флаг и повесить его на самой верхушке большой трубы…