Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

своим лаем, и если ты все еще не хочешь рассказать начальству, чего оно от тебя ждет, дай хоть нам часок поспать по-человечески; наших кулаков тебе все равно не миновать; а не то мы все тут взбесимся и полезем на стену или отделаемся от вас обоих разом, нам наплевать, лишь бы наконец стало тихо!

— Ладно, но у меня есть другой способ…

— Какой?

— Увидишь… А теперь уходи… все будем спать… Спать…

Свернувшись калачиком на соломенном тюфяке, Пума, оскалившись, смотрит на него из полутьмы камеры светящимися, как гнилушки, глазами. А он следит за ней, как прежде она следила за ним. Он коварно выжидает, когда ее сморит сон, и, заметив, что она дремлет, бросается к ней, начинает греметь миской о стену или швырять тяжелую, как булыжник, подушку; сука вскакивает, словно ужаленная, и злобно рычит. Неутомимый и непримиримый в своей мести, Добрикэ мечется по камере, как разъяренный зверь. Сука бесстрашно смотрит на него мутным, остановившимся взглядом, разжав челюсти и обнажив десны, синевато-медные, словно смазанная жиром свиная кожа; нёбо в собачьей пасти полосатое, как змеиное брюшко. Силы человека тают, хотя желание сломить сопротивление животного становится отчаяннее и яростнее. Он изо всей мочи борется с расслабляющим опьянением сна, которое мало-помалу проникает под веки, сковывая движения, путая мысли, парализуя волю.

Обнаружив, что узник все еще цел и невредим, инспектор, стоя в дверях камеры, смотрит на него озадаченно:

— Голубчик, или ты — чудо природы, или я кретин. Чудо, впрочем, очень и очень подозрительное, даже будь я последний на земле кретин, запутавшийся в собственных расчетах. Или же — во что я ни капельки не верю — эта мрачная скотина забыла урок, который долбила несколько лет, и хочет заработать пулю промеж глаз. Но это навряд ли, хоть она, по-моему, валится с ног от желания спать, дрянь этакая; так вот, я все-таки оставлю ее тебе еще на одну ночь, и если завтра вновь увижу твою дурацкую ухмылку, — при том, что выглядишь ты скверно и сам бы заплакал от жалости, если бы мог на себя посмотреть, — то приведу к тебе и ее сестру. Цумпи возьмется за тебя со свежими силами. Это девица нрава чванливого, я еще не все сделал, чтобы выбить из нее дурь, для этого пока не пришло время, к тому же она с трудом поддается выучке. Но почему бы тебе не образумиться, голубчик, ведь ты же знаешь, что в конце концов все будет по-моему. Послушай, приятель, я ведь из природы упрямых, легко не сдамся, и эта ночь решит все. Одного такого, вроде тебя, после подобного допроса мне пришлось передать прямо в сумасшедший дом, он и теперь там корчит из себя жестянку, — бегает в Мэркуце[6] по двору и дребезжит, а как увидит собаку, тотчас роет себе яму, влезает в нее и засыпает себя землей. Ты что, тоже хочешь дойти до этого, а? Неужели хочешь, несчастный? Отвечай!

— Нет, господин инспектор, не хочу!

— Ага, значит, не хочешь? Вот мы и начинаем понимать друг друга. А спать хочешь?

— Хочу, господин инспектор.

— И долго ли?

— Долго. Три дня и три ночи… Неделю… Целый месяц.

— Так. А Пума дает тебе спать? Оставила тебя в покое?

— Нет! Вы что, не слышите, как она на меня бросается? Это просто дьявол какой-то!

— И что же ты собираешься делать?

— Ждать. Должен же когда-нибудь и ее сморить сон.

— Ее сон не берет, голубчик. Никогда. Знаешь, сколько она не спит? Вот уже девять лет… А один ее год, — если хочешь знать кое-что о собачьих тайнах, — равен семи нашим, человеческим… Другими словами, она не спит уже шестьдесят третий год, представляешь, чем это пахнет?

— Шутите, господин инспектор!

— Нисколько, голубчик! А иначе зачем, думаешь, я оставляю тебя с ней? Ты сможешь так долго бороться со сном?

— Пытаюсь.

— А ну тебя к черту! Поговорим лучше завтра, когда я приведу к тебе еще и Цумпи и оставлю тебя с обеими, хоть хором войте. Цумпи умеет кусать в пах, так я ее приучил. Мне следовало бы привести сначала ее, и ты бы уже давно рассказал даже то, о чем мы и не просили. Впрочем, завтра сам убедишься.

* * *

…Завтра… Завтра… Наступит ли когда-нибудь «завтра»? Как далеко еще до того дня, который называется «завтра»! И как иногда бывает трудно до него дожить!

— Что будем делать, дядя Стайку, если завтра возьмем власть?

— А что тут делать, парень? Будем делать, чтобы все по справедливости. Только вот так, сразу — раз-два — нам власть не взять, не бойся. Много еще до той поры воды утечет в Дунае и крови в Карпатах.

— Вот ты говоришь — по справедливости. Даже и для тех, кто над нами измывался?

— Даже для них. Так надо.

— А я-то думал, ты скажешь, что мы будем хозяевами.

— Да, будем хозяевами… Но я уже тебе говорил, — много до тех пор воды утечет…

— А ну как вдруг толку не выйдет?

— Коли ты в своем доме хозяин и про все помнишь, и все домочадцы с тобой заодно, и вы всегда вместе — и в горе и в радости, — что может быть верней?

— Это все так, дядя Стайку, но ведь тут целая страна…

— Ладно, не ломай себе голову! Пусть тот день сперва наступит, а тогда, вот увидишь, хочешь не хочешь, до всего дойдешь!

— А ну как нет?

— Ну, тогда уступишь другим, кто посмышленей, потолковей, значит. И что это у тебя за неотвязные мысли в голове? Неужто теперь и картошки поесть спокойно нельзя?

— Нет, просто мне хотелось спросить. Послушай, а что, если мы все же возьмем власть?..

— Ну что ты привязался, ровно девица перед свадьбой? Небось штанов загодя не подворачиваешь, пока до речки не дошел?

— Все это так, дядя Стайку, но я ведь тебя о деле спрашиваю!

— И вовсе не о деле, просто дурака валяешь. Сам небось все знаешь не хуже меня. Ты хочешь, чтобы я так вот сразу и ответил, что было раньше, яйцо или курица? А я тебе отвечаю — не знаю! Знаю только, что курица — чудесная птица, ее можно есть и до того, как она родилась, и после.

И Стайку оглушительно смеется, просто ржет, заражая своим смехом собеседника.

— И все же ты не ответил мне на вопрос. Что будем делать, если завтра заберем власть?

* * *

Добрикэ подбирает ком обледеневшей грязи и с силой швыряет его, но тяжелый, как камень, ком срывается и, вместо того чтобы